— Вон с красненькой ленточкой — Василько, с зеленой — Ивась, а с желтой — Петрусь, — объясняли крестные, принеся из церкви и положив рядом младенцев. — Батюшка чуть ума не лишились, все боялись, чтобы не перепутать, да кого-нибудь не окрестить вторично. Смотрите же не перепутайте ленточки, пеленая, а то тогда до смерти не узнаете, как кого звать.
Вот с ленточками в головах и росли маленькие Соловейки. Светили на людей такими большими черными глазами, что даже не по себе становилось, поднимали такие длинные ресницы, что казалось, взмахнут — и ветер подует.
— Ох, не обошлось тут, наверное, без нечистой силы! — тараторили между собой кумушки. — Создал их господь девушкам на горе, не одной голову вскружат!
Онисько же, нянча какого-нибудь из сыновей, весело приговаривал:
— Расти, сынок, расти да сил набирайся! Вырастешь — будешь девчат с ума сводить!
— Вот те на! — всплескивала руками Ганна. — Нашел чему детей учить!.. Учи, учи! Вырастут — они поблагодарят тебя за науку!
— А что, не поблагодарят? — не сдавался Онисько. — Ты только посмотри, какие парубки! Хоть на еду, хоть на песню — кнутом не отгонишь. А что уж дружные…
«Парубки» действительно были дружные и сплоченные: все за одного, один за всех! Схватит, бывало, какого-нибудь сына разгневанная мать, бьет его розгой или веником по тому самим богом определенному месту, которое за все в ответе, — одному больно, а все орут. Да так кричат, что мать уже не рада, что тронула, бросает розгу или веник и в отчаянии машет руками:
— Да замолчите, чтоб вы онемели! От одного вашего крика у меня скоро голова развалится!
Или залезет какой-нибудь из них по уши в грязь, измажется так, что лишь глазенки блестят да зубы белеют, братья тут же следуют его примеру, тоже лезут в грязь обновлять новые сорочки и штанишки. И тогда идут домой, взявшись за руки, разукрашенные так, что и родная мать только по выгоревшим ленточкам и узнает, где Василько, где Ивась, а где Петрусь…
На следующий день после того, как Оксен отобрал у Ганны яблоки, Таня решила пойти к ней. Отправив мужчин в поле, стала собираться в гости. Нарвала сумку яблок и груш, положила сверху десяток завернутых в белый платок медовых пряников, взяла за руку Андрейка и пошла к Мартыненкам, которые жили в версте от них.
Хозяева как раз завтракали. Сидели вокруг большой миски, сосредоточенно черпали деревянными ложками кулеш. В хате было чисто, солнечно, уютно: глиняный пол усыпан луговой травой, дышал запахом мяты и рогоза, а стены были украшены калиной, кленовыми и тополиными веточками, как на троицу (еще с детства Ганна любила траву и цветы). Увидев гостью, которая робко переступила порог — примут или прогонят после вчерашнего случая? — Ганна вскочила, радостно бросилась навстречу.
— Вот спасибо, что пришли! Онисько, да ты только посмотри, кто к нам пришел!.. Да еще и сыночек… Как же оно, такое крохотное, дотопало сюда?.. Иди, Андрейко, к тете!
Протянула руки к Андрейку, который, точно маленький волчонок, прятался за юбку матери. Приглашала Таню к столу — отведать кулеша, подкрепиться с дороги. А может, молочка? Холодненького?
— Онисько, что же ты сидишь? Смотайся в погреб да принеси молока! Только не опрокинь, а то кувшин об тебя разобью!
И пока молчаливый Онисько ходил за молоком, Ганна вытерла полотенцем скамью и почти насильно усадила гостью за стол.
У Тани отлегло от сердца: Ганна не сердится на нее. Она развязала сумку, стала угощать детей медовыми пряниками.
— Да берите же, берите, когда вас угощают! — подталкивает Ганна сыновей, когда те, стесняясь, не решались брать гостинцы. — Да говорите тете спасибо… Только лучше бы вы пряники своему оставили, потому что мои лоботрясы уже за отцовской люлькой охотятся. Вчера накурились так, что и до сих пор зеленые… Ишь лбы выставили, вспомнили, как мать веником порола!
— Сколько же им лет?
— Да в филипповку как раз будет девять годочков, как они нашлись.
— Не болеют?
— Слава богу, не болеют… Одно только горе: учиться негде. До села далеко, и мест там нет: сельские дети и те не все учатся… Вот они и растут неучами.
— А надо было бы их учить.
— Ох, надо, надо! Только что поделаешь?
В хату вернулся Онисько. Держал перед собой кувшин так осторожно, что боялся и дышать. Потом сел напротив Тани, задумался о чем-то своем, сокровенном. Таня украдкой поглядывала на хозяина дома. Все ведь считали его большим чудаком, а то и слабоумным человеком. Но особенно беспокоило Таню то, что дети Ганны неграмотные. Плохо, очень плохо, что они растут без образования!
Ганна, заметив, что гостья вроде погрустнела, толкнула в бок замечтавшегося мужа:
— Онисько, что ты молчишь?
— А что мне говорить? Говори уже ты, — смущенно улыбнулся Онисько.
— Вот так всегда: сидит и молчит, — пожаловалась Ганна. — Вот если бы петь, то и упрашивать не надо…
— А разве песня не лучше разговора? — возразила Таня. — Это большое счастье, когда у человека есть талант к пению…
— Вот так и люди говорят: «У тебя, Онисько, талант», — похвасталась своим мужем счастливая Ганна.
