— Ты гляди, ленивый-ленивый, а не поленился вон куда забраться! — удивлялся отец, когда сын наконец сказал, куда посылать сватов. — Разве не было где-нибудь поближе такой красавицы?
— Да-а… видать, не было…
После свадьбы Ганну привезли уже в новую хату — старая два года перед этим сползла во время наводнения в реку. Стояла она на краю высокой кручи, точно ласточкино гнездо, белыми стенами глядя в пропасть, и соседи не раз предостерегали старого Мартыненка:
— Ох, смотрите, Федор, подмоет еще немного — так и загремите в реку!
Федор каждый раз осматривал свою хату, стучал кулаками по стенам, словно пробовал, можно ли ее столкнуть с кручи в воду, и успокаивал жену:
— Даст бог, в этот год еще не свалится…
Ну, и дождался, что в один из весенних дней, когда наводнение, бушуя, вгрызалось в берег, отвалился огромный кусок земли. Хата затрещала, закачалась с перекошенными от страха окнами и, теряя растрепанную соломенную шапку, ухнула в реку. Слава богу, что это случилось утром в воскресенье, когда Мартыненки были в церкви.
— Ты смотри, все-таки свалилась! — с искренним удивлением сказал старик, возвратившись домой. — А я думал, что эту весну еще выстоит.
Онисько же ничего не сказал. Только подошел к свежему излому, посмотрел вниз, будто надеялся увидеть там хату… А потом стал утешать мать, которая заливалась слезами:
— Да чего вы, мама, так убиваетесь? Рано или поздно она все равно провалилась бы… Вишь, как ловко упала, и следа не осталось!..
— Спасибо тебе, сынок, что хоть ты нашел чем утешить мать! — отозвалась старуха, не зная, смеяться ли ей или сердиться на такого безмозглого…
На новую хату собрали денег только через год; строили ее подальше от берега, чтобы не так скоро подошла к ней река.
Невестка с первого же дня пришлась по душе матери Ониська. «Что разбитная, что работящая, что веселая, а уж меня, старуху, почитает — не даст и за холодную воду взяться! «Вы, — молвит, — мама, свое отработали и отхлопотали. Посидите, — молвит, — мама, да передохните, а я сама управлюсь…» Да мель-мель по хате, — не успеешь оглянуться, как она уже все сделала! Дай бог вам, кумушки, таких золотых невесток, как у меня!»
Вскоре после смерти отца не стало и матери. Перед смертью она подозвала Ониська и Ганну, тихо приказала:
— Слушай, сынок, Ганну: тебе ее сам бог послал. Без нее не знаю, на кого бы я тебя и покинула…
И Онисько во всем слушался жену. Она всем заправляла, все хозяйство лежало на ее плечах, потому что муж, кроме пения, ни на что, кажется, не был способен. Выйдут, бывало, в поле косить, Онисько идет по покосу, как и полагается хозяину, а потом вдруг остановится, замрет, как лунатик, засмотрится на небо.
— Что с тобой, Онисько?
— Послушай, как жаворонок вызванивает! — Да и начнет подпевать невидимой птичке: — Тюить-тюить-тюить-тюить…
Или оставит нескошенной полосу зрелой пшеницы.
— А тут почему не скосил?
— Так там же васильки! Посмотри, сколько их и какие красивые!
И смех и горе с таким мужем! Не зря люди говорят, что у Ониська не все дома.
Навоюется, устанет за весь день Ганна, ни ног, ни рук не чувствует, а придет вечер, не спешит ложиться в постель. Сядет на траву у хаты, обопрется спиной о грушу, протянет ноги, положит голову мужа себе на колени и просит: «Пой!»
И Онисько, глядя на склонившуюся над ним жену, на чистое, усеянное звездами небо, на месяц, который катится посеребренным колесом в густые темные листья ветвистой груши, начинает петь. И не только Ганна — все вокруг слушает Ониська. За сотни верст, казалось — к самым звездам, долетало его пение, отражалось от них и эхом уносилось в завороженную даль. И в селе умолкают люди, усевшиеся на бревнах побеседовать и попробовать, у кого покрепче табак. Где-то посреди двора замирает женщина, выбежавшая с пустым ведром. В печи гогочет пламя, выкипает в горшке кулеш, дети ждут-пождут ужина, а мать стоит, а мать слушает, забыв, зачем она выбежала во двор. И еще долго после того, как Онисько умолкнет, чтобы начать другую песню, еще долго мечтательная улыбка не сходит с ее лица…
Вот за такие вечера Ганна все прощала мужу.
Сам Онисько не скрывал того, что ему очень плохо жилось бы без такой жены. Когда его шутя спрашивали, что бы он делал без Ганны, он безобидно улыбался и искренне говорил:
— Очевидно, пропал бы! — И, немного подумав, уже совсем весело восклицал: — А ей-богу, пропал бы!
Мать, мечтавшая понянчить внучку или внука, не дождавшись ребенка, умерла. А жаль, что преждевременно умерла, а то радовалась бы не нарадовалась такой угодливой невесткой: вместо одного ребенка Ганна родила сразу троих. Родила — словно отлила всех сыновей, всех в Ониська, похожих друг на друга, — крестные отцы, когда несли в церковь, перевязали младенцев ленточками разного цвета, чтобы не спутать имена.
