— Братишки! Что же творится? Мы, так сказать, своей жизни не щадим, кровь свою пролетарскую проливали в борьбе с мировой контрой, а что мы имеем на сегодняшний день? Те же буржуйские рожи, только и того, что с красным на заднице сукном! Так разве для того мы мировую буржуазию колошматили, чтобы свою, новую плодить? В шелках да мехах по теятрам да ресторанам — словно и не было революции! Сигару в зубы, тросточку в руки — и сторонись перед ним, пролетарий, потому что он, видите ли, красный купец! — даже захлебнулся от возмущения моряк. Стукнул изо всей силы кулаком по трибуне. — Так что это, братишки, такое, как не измена мировой революции?!
В зале веселый гул. Кто-то кричит: «Правильно! Верно! Поддай им жару под хвост!» А кто не менее громко возмущался: «Гинзбург, призови его к порядку! Ведь это анархия!» А Ганжа, сам того не замечая, одобрительно кивает головой. Наконец не выдержал и громко сказал:
— Ты о селе скажи! О селе.
— А что на селе мы имеем, братишки? — подхватил морячок. — Кто при проклятом царизме был основной фигурой на селе? Кулак-мироед, паук, сто чертей ему в печенку!.. А сейчас! Сейчас кто? Может, бедняк, незаможник?.. Нет, опять-таки кулак! Да к нему теперь, гаду ползучему, и не подступись и не возьми его за жабры, потому что он, видите ли, хлебом кормит нашу пролетарскую державу… Да лучше с голоду подохнуть, нежели есть кулацкий хлеб!
— А какая польза от этого? — поинтересовался Гинзбург.
— Как так какая? — повернулся к нему моряк.
— Какая польза оттого, что мы умрем с голоду? — спокойно повторил вопрос Гинзбург. — Что от этого выиграет мировая революция, которую ты, товарищ, так горячо отстаиваешь?
— Э, ты, братишка секретарь укома, давай не того… Ты меня не собьешь!
— Ты сам, товарищ, сбился. Скатился к паникерству, к голой левацкой, ультрареволюционной фразе! Товарищи, тише, товарищи! — поднял руку Гинзбург, потому что в зале поднялся шум: сосед старался перекричать соседа. — Или будем продолжать конференцию, или давайте разойдемся, если не научились вести себя!
— А все же товарищ выступил своевременно, — не соглашался с Гинзбургом Ганжа, когда был объявлен десятиминутный перерыв.
— Что призывал умереть с голоду?
— Нет, это он зря… Он, возможно, немного погорячился, а ты уцепился за слово.
— Так в чем же он прав? — нервно спросил Гинзбург.
— В отношении кулаков. Разводим мы их, дорогая наша партийная власть, словно на выставку для заграницы. Нянчимся с ними, да и не опомнимся, как они на нас петлю набросят…
— Ну, так уж и набросят!
— А ты приезжай к нам да посмотри и послушай, о чем бедняки говорят, — не сдавался Ганжа.
— Что же, и приеду… Обязательно приеду. На красные вечерницы, или как там у тебя?
— Откуда ты узнал? — удивленно спросил Ганжа.
— Одна сорока на хвосте принесла, — добродушно засмеялся Гинзбург.
Второй раз повеселел Ганжа, когда выступил Ляндер.
За годы, прошедшие с тех пор, как мы расстались с ним, Ляндер заметно пополнел, даже отрастил небольшое брюшко. Но он не скрывал его от посторонних глаз, не стягивал ремнем, как это, возможно, делал два или три года назад. Ведь сейчас, в годы нэпа, наша страна стала богаче, начала жить в достатке, и его, Ляндера, живот должен был еще больше подчеркивать, что у нас, черт возьми, невзирая на разные экономические блокады осатанелой от бессильной злобы мировой буржуазии, все идет на лад! Это, по его мнению, подчеркивал и новенький костюм — френч и галифе с огромными, по последней моде, карманами-крыльями, и блестящие хромовые сапоги, и скрипящая портупея, и начищенная до яркого блеска латунная пряжка, которая почтительно и любовно стягивала ремень на отращенном животе. О том, что товарищ Ляндер непоколебимо стоит на страже всех завоеваний революции, свидетельствовал маузер с полной обоймой, который висел в полированной деревянной кобуре.
Этот очередной оратор шел к трибуне неторопливо, словно хотел дать всем возможность полюбоваться им. И у Гинзбурга, который провожал его прищуренными глазами, заметно задергалась правая щека.
— Сейчас он тебе всыплет! — сказал секретарю на ухо Ганжа.
Да, у Ляндера были веские причины выступить и опровергнуть некоторые положения в докладе секретаря укома («Некоторые, поймите меня правильно, товарищи коммунисты, только некоторые»). Те, в которых товарищ Гинзбург подверг критике возглавляемый им аппарат, а вместе с ним и его, начальника уездного управления ГПУ. Последнее Ляндер особенно подчеркнул. Он не сомневался, что присутствующие понимают, какое учреждение осмелился Гинзбург критиковать. Не какую-то артель или рядовой орган Советской власти, а святая святых революции, ее карающий меч!
Однако Ляндер и не думал сердиться. Ляндер демонстрирует образец партийной дисциплинированности и скромности и принимает любую критику, если она, разумеется, справедлива. Но если критика несправедлива, если она вредит нашему общему революционному делу, если она, наконец, направлена против пролетарских принципов, тогда уж извините… Тогда он, Ляндер, жизнь отдаст, но никто — слышите? — никто не собьет его с революционных позиций.
