— Я только раз, — чуть ли не плачет несчастный, протягивая руку. — Ты же Феде давал…
А у Петра сердце точно камень.
Но и у того, кто просит, оно не из лопуха. Будет ходить весь день неотступной тенью, липнуть как смола, цепляться колючим репейником, а все-таки добьется своего — сбросит Петро этот королевский знак со своего плеча, даст в дрожащие от нетерпения руки.
— На, хлопай… Только за это три раза завернешь корову.
Гриша не умел ни канючить, ни приставать как смола. Хотя он уже успел познакомиться с ребятами, но в какой-то степени чувствовал себя среди них чужим, городским туземцем, среди этих прожженных солнцем, пропахшим дымом сельских мальчишек. Потому что не умел еще скрутить цигарку из кленовых листьев и высохшего конского кизяка, сплюнуть так, чтобы попасть в тонкий стебелек, находящийся на расстоянии пяти-шести шагов. Не имел «цыплят» на ногах и длинной сумки через плечо. И хотя все это со временем он надеялся приобрести, но наперед знал: не скоро, наверное, научится так клянчить, что и мертвый уступит, лишь бы только не приставал! Поэтому он искал иных путей, подбирал иной ключ к сердцу Петра: целый день он помогал Петру, даже не намекая, какую плату хочет получить за это.
Первым бросался заворачивать корову Петра, когда та хотела пойти в чужое поле. Искал ему листья для самокрутки. Нес следом за ним котомку, когда переходили на новое место. Собирал старый, прошлогодний бурьян для костра, а потом доставал из жара спекшуюся картошку и подносил сыну кузнеца, который сидел, точно заморский султан среди своего верного воинства, поджав под себя ноги. И уже под вечер, когда красное от усталости солнце, отдав людям свое последнее тепло, уходило отдыхать за горизонт, протянул робко руку.
— Чего тебе? — Петро сделал вид, что не понимает. Хитрый, он хорошо видел, ради чего весь день старался сын портного. — Хлестнуть? А этого не хочешь? — Петро поднес грязный шиш под самый нос Гриши. — Я нехристям кнута не даю!
— Хе-хе, нехристь! — запрыгали вокруг довольные мальчишки.
— Я не нехристь! — смутившись, возразил Гриша.
— А кто же ты тогда? — спросил Петро. — И отец твой нехристь, и ты нехристь…
Гриша еще больше побледнел, задрожал и неожиданно для всех бросился головой вперед на своего обидчика. Удар был настолько сильным, что застигнутый врасплох Петро не удержался на ногах, грохнулся на землю, а за ним полетел и Гриша. Катались в пыли, били друг друга. И хотя Гриша вдвое был слабее, он не сдавался: как обозленный щенок, он вцепился в Петра, царапался, кусался, молотил ногами и руками, не чувствуя боли от ударов своего противника.
Притихшие, пораженные смелостью этого пришельца стояли мальчишки вокруг, а никому не нужный сейчас кнут сиротливо лежал на земле…
Увидев сына, который несчастной, оборванной тенью вернулся с пастбища домой, Исаак чуть было не упал в обморок.
— Ай-вай!..
Мыл сына над корытом, ахал тихо над каждым его синяком.
— Что бы сказала твоя мать-покойница! Что бы она сказала!..
Гриша только сопел и молчал. И как ни допрашивал отец, так ничего и не узнал.
Если Гриша сумел держать язык за зубами, то мальчишки, бывшие свидетелями этого побоища, распустили языки. И утром к Исааку пришли неожиданные гости — мрачный бородатый кузнец Арсен Головань приволок своего сына за красное надранное ухо.
— Доброе утро в вашем доме!
Исаак остановил швейную машину, приподнял на лоб очки, испуганно захлопал веками: боже, что еще натворил его Гриша!
— А ну-ка, позовите, Исаак, своего, хочу кое о чем спросить его.
«А, только спросить», — отлегло от сердца у портного. Высунул голову в окно, крикнул, махая рукой.
— Гриша! Иди сюда! Гриша!.. Иди, что-то тебе дам! — потому что сынок, спасибо ему, часто не отзывался: делал вид, что не слышит.
Запыхавшийся мальчик вскочил в хату. Увидев своего врага, рванулся было назад, но огромная рука кузнеца, в кожу которой навеки въелся металл, легла на худенькое плечо, приковала мальчика к месту.
— Так это ты дрался с моим?
Мальчишки молчали, опустив нахмуренные лбы.
— За что вы?
Мальчишки словно оглохли.
— Обзывал он тебя нехристем? — спрашивал у Исаакова сына кузнец.
Гриша бросил взгляд на Петра, ухо которого, казалось, навсегда завязло в отцовской руке, и у него самого тоже защемило ухо.
— Обзывал или не обзывал?
— Не обзывал.
— Так за что же вы подрались?
— Так…
— Так? — даже подскочил Исаак. — Вы слышите, они так себе подрались! Вот так просто сошлись и давай дубасить друг друга!..
Да хлоп-хлоп сына по лбу наперстком…
Так и не добившись правды, кузнец попрощался и ушел, выпустив наконец ухо сына. А спустя некоторое время, когда Гриша снова вышел к пастухам на толоку, сын кузнеца первым подошел к нему:
— Давай мириться.
Гриша, который уже было наставил кулаки, удивленно замигал глазами.
— Хочешь, я тебе кнут подарю? Хочешь?..
И снял с плеча этот сказочный кнут и протянул его сыну портного. Мальчишки так и застыли с разинутыми ртами. Гриша же, поборов нечеловеческое искушение, тихо сказал:
— Не надо мне кнута. Ты лучше не обзывай меня… так…
