— А можно конкретнее? — не выдержал Гинзбург.
Ляндер может и конкретнее, хотя считает, что и до сих пор он говорил конкретно. Ляндер, товарищи коммунисты, привык всегда резать правду в глаза, какой бы горькой эта правда ни была…
Григорий Гинзбург жил в небольшой комнате вместе со своим старым отцом. Напротив, через сени, в двух больших комнатах жила семья железнодорожника. Еще во время войны, когда Гинзбург сидел в тюрьме, старый Исаак снял эту комнатку и в ней дождался сына, который вернулся с гражданской войны сюда работать секретарем укома.
— О, теперь ваш сын такая большая шишка, что к нему и подступиться нельзя! — говорили Исааку знакомые. — Теперь он перевезет вас туда, где когда-то жил городничий.
Исаак только смущенно пожимал плечами. Его, прожившего всю свою жизнь сгибаясь и кланяясь, даже страшила умопомрачительная карьера сына. Легко сказать: секретарь укома! Первый человек в уезде, даже выше, чем когда-то был полицмейстер, которого Исаак в свое время только за спасибо обшивал с ног до головы, не беря с него ни копеечки! И бывшие богачи, для которых еще недавно Исаак ничего не значил, мимо которого они проходили, едва кивнув головой в ответ на его заискивающие поклоны, о котором говорили, презрительно оттопырив губы: «А, это тот… у которого сын в тюрьме сидит», — сейчас всех этих богатых и почитаемых в прошлом людей словно подменили.
— Исаак Аронович, как ваше здоровье?
— Почему это вы загордились и не заходите к нам?
— Как поживает Григорий Исаакович, дай бог ему здоровья?
— Когда вы переедете в дом городничего, пригласите нас на новоселье. Не с пустыми руками, конечно, придем, не с пустыми…
Послушать их — так они и одного дня прожить не могут без его, Исаака Ароновича, внимания. Даже ребе, тот самый ребе, который в свое время прогнал Исаака из синагоги и проклял его сына, теперь даже ребе, увидев старого Гинзбурга, пересек улицу и схватил его за рукав.
— Ах, кого я вижу, кого вижу! — соловьем заливался раввин. — Что это вы, дорогой Исаак, не заходите в синагогу? Нельзя так гордиться, нельзя. Вся община ждет вашего мудрого слова, вся наша община…
«Ну и ну! — только головой покачивал Исаак. — Эх, люди, люди, какие вы все-таки люди!..»
— Ну, довольно уже, довольно, — улыбается сын. — Ты лучше дай нам что-нибудь поужинать. Видишь, гость отощал.
Старик только глаза возводит к потолку: полюбуйтесь на него, на этого безголового сына! Да и уходит через сени в кухню.
Спустя некоторое время они хлебали разогретый суп, пили чай. В комнате было жарко, Ганжа все вытирал рукой мокрый лоб, Гинзбург расстегнул воротник гимнастерки. У него был усталый вид, однако он продолжал расспрашивать гостя, интересовался сельскими новостями.
— Как там живет крестник? — вспомнил о Володьке.
Ганжа рассказал о стычке с Ганной. Гинзбург долго смеялся, переспрашивая:
— Полбороды выдрала?.. Ну и ну, вот так молодица!
Ганна, очевидно, понравилась ему, потому что, вытирая слезы, он заметил:
— Вот таких бы в актив!
— Чтобы и сельсовет разнесла?
— Не разнесет, — возразил Гинзбург. — Надо направить ее энергию в нужное нам русло — не разнесет! — И тут же серьезно спросил: — А как решили поступить с этой… с этой, как ее?..
— С женой Ивасюты?
— Вот-вот, именно с ней!
— Что тебе сказать, товарищ… — заколебался Ганжа. Вытащил было кисет с табаком, но вспомнил, что хозяин не курит, и еще более помрачнел. — С одной стороны, Володька будто бы и верно написал. Она действительно жена кулака, дочь попа…
— А с другой?
— В том-то и закавычка, что с другой… С другой — у нее брат, Федор Светличный, всю революцию и гражданскую вместе с нами прошел, банду Гайдука разгромил! Видишь, товарищ, какие тут дела…
— Да, действительно дела, — согласился Гинзбург. — Ты бывал на ее уроках?
— Не приходилось. Как-то все это неожиданно выплыло…
— Что же, придется послать товарища Ольгу, — решил Гинзбург. — Она когда-то была учительницей, лучше нас с тобой разберется во всем.
— Ольгу так Ольгу, — соглашался Ганжа. — В самом деле, она человек посторонний, возможно, лучше разберется во всем.
— Ну, а как ваш тоз?
— Да шевелимся понемногу…
— «Понемногу… шевелимся»… — недовольным тоном передразнил Гинзбург. — Что-то ты, товарищ председатель, не под ту дудку пляшешь. Ты что же, забыл о нашем с тобой разговоре?
— Да не забыл, — ответил Ганжа, почесывая затылок, но Гинзбург снова перебил его:
— Ну, вот что, мы должны создать образцовый тоз. И он у вас будет! Заруби это себе на носу. Проси все что хочешь — молотилку, даже трактор достанем в Полтаве, но чтобы я от тебя больше ничего подобного не слышал… «Понемногу шевелимся»!.. Не надо было браться, дорогой товарищ… А теперь уже поздно пятиться назад…
— Да кто же пятится? — защищался Ганжа.
— Образцовый тоз вот как необходим! — провел Гинзбург рукой по горлу. — Мужика голой агитацией не возьмешь, надо убеждать примером коллективного хозяйничанья. Машинами, тракторами…
— Да мы уже о тракторе и не думаем. Тут хотя бы кузнеца помогли найти.
— А куда своего дели?
