— Старый помер, а молодой словно с ума спятил! Бросил кузню и махнул в Полтаву… И что мы с ним, рогатым чертом, не делали! И упрашивали, и умоляли: «Хоть до лета побудь, поработай для общества! Сам видишь, какое сейчас время: у того плуг без лемеха, у того в бороне зубья выпали. Да разве мало что надо отремонтировать перед весной!..» Так уперся, точно бык. В Полтаву — и никаких гвоздей!.. «Теперь, — говорит, — в городе такие люди, как я, вон как нужны! Я там как сыр в масле буду кататься!» — «А то, что твои односельчане будут пальцами землю боронить вместо борон, это тебя не касается?» И что же, ты думаешь, ответил этот сопляк: «У них пальцы железные, поборонят и пальцами…» Тут уж я не выдержал, выгнал его в три шеи да еще и под зад поддал. «Это, — говорю, — тебе от твоего покойного отца, сукин ты сын!»
— И не помогло? — Гинзбург почему-то прикрыл лицо руками, только видно было, как пальцы дрожат.
— Да разве такому поможет? — безнадежно махнул рукой Ганжа. — Вывел я его за сельсовет, поддал ниже спины коленом: катись, паршивец, хоть за границу, если дом тебе не дорог. Он и покатился! В тот же день забил отцовскую хату и уехал из села. «Вы еще, — кричал, — меня вспомните, вы еще наплачетесь без меня!..»
— Да, без кузнеца трудно…
— Хоть под нож…
— Что же, придется что-то придумать.
Улеглись спать: Гинзбург и отец его — на кроватях, Ганжа — на двух поставленных рядом скамьях. Ганжа раскинул свое могучее тело, дышал глубоко и ровно, как утомленный вол, — не проснется, хоть из пушки стреляй! Гинзбург, свернувшись в клубочек и подложив под щеку руку, спал, как ребенок — тихонько посапывая, причмокивая губами. Старик же и во сне словно прислушивался, ожидая, что вот-вот кто-то на него закричит, топнет ногой: вздрагивал, тихо стонал, вздыхал. Среди ночи задвигался, испуганно забормотал: «Господин урядник!.. Господин урядник!..» Проснулся, посидел, прислушиваясь, а потом тихонько слез, выглянул в одно окно, в другое и снова поплелся к кровати…
Провожая утром Ганжу, Гинзбург снова пообещал:
— Если у меня выгорит одно дело, жди вскоре в гости.
— Привезешь кузнеца? — обрадовался Ганжа.
— Не привезу, а попытаюсь привезти.
— Так я жду! — крикнул, уже сидя в санях, Ганжа.
Гинзбург, стоявший на крыльце укома, помахал ему вслед рукой.
Кузнец, которого собирался привезти с собой Гинзбург, жил в большом селе верстах в десяти от Хороливки. Гинзбург познакомился с ним давно, еще до империалистической войны, когда ему было восемь лет и когда его отец был портным, странствовавшим от села к селу — обшивал зажиточных хозяев. А поскольку у этих хозяев, как правило, были «небольшие» семейки, как у того Омелька — «только он да она, да старик и старуха, да две Христины в бусах, да две девки в колыбели, да два парня усатых, да два мужика женатых…» — и эти Омельки трудились не за страх, а за совесть над продолжением своего рода, то Исаак часто-густо задерживался в такой семье на месяц, а то и больше.
До пяти лет Григорий оставался дома, а когда умерла мать, Исаак стал брать вместе с собой и сына. Пока отец, согнувшись, шил свитку или поддевку, сын бегал вместе с сельскими мальчишками по левадам и улицам, разорял воробьиные гнезда, валялся на траве или катался в дорожной пыли, ел сырой щавель, недозрелые яблоки и сливы, набивая нестерпимую оскомину. Возвращался к отцу только вечером, когда он выходил из хаты с куском какой-нибудь материи, с ниткой и иглой: в хате уже было темно. Упирался взъерошенной, запыленной головой в отцовские острые колени, подставляя его ласковым рукам свой затылок.
— Ну… Ну, рассказывай, где был? — тихо спрашивал Исаак, с любовью глядя на сына.
Гриша только вздыхал, переполненный впечатлениями. Потом говорил:
— Папочка, я тоже буду пасти коров.
— Вот так уже и коров? Ну, паси, паси на здоровье… Только что мы будем делать с молоком, какое ты заработаешь? Куда повезем продавать?
Гладил сына по волосам и не знал, почему у того возникло желание пасти коров.
А причина была. И весьма важная: кнут. Не обыкновенный кнут с наскоро сделанным кнутовищем, которым только мух отгонять, а большой, сплетенный из восьми плетей, — непременный предмет пастушьего снаряжения. С коротким, толстым кнутовищем, украшенным причудливыми узорами, с роскошной кистью, ребристый, длиннющий кнут — король над всеми кнутами, царь над всеми плетьми, гроза всякой непокорной твари. Его и носят не как-нибудь, а только на плече, только так, чтобы тянулся он за гордым владельцем длинной извивающейся змеей. А как он хлопает! Послушайте только, как он хлопает!
О таком кнуте мечтал Гриша, уткнувшись пылающим личиком в отцовские колени, вот такой кнут был у сына кузнеца Петра, который на два года был старше Исаакова сына и вдвое сильнее его.
С этого кнута все и началось. Ведь кому из мальчишек не хочется хоть раз, хоть единственный раз подержать эту сказочную штуку в руках, замахнуться и с замиранием сердца хлестнуть так, чтобы небо раскололось на две части!
— Да-ай! Ну, да-ай!..
Но Петро даже не оглянется.
