— А твой старший прошлой ночью с кем в Свиридовой клуне сено утаптывал? Вот так, без венца, без брака, без благословения церкви, как те твари нечестивые, — да прямо в ад! Так и знай: не обвенчаются — забудьте и дорогу в храм!
И смотри, спустя некоторое время стоит молодая пара посреди церкви, стоит и не дышит, боясь взглянуть даже на сурового священника. А потом, уже на свадьбе, почесывая беспощадно избитые отцами спины, удивляются, откуда проклятущий поп узнал об этой клуне: ведь пробирались к ней в такую глухую ночь, что хоть глаз выколи — ничего не увидишь!
— Не обошлось без нечистой силы! — чесал затылок жених, все еще не смея приблизиться к невесте, теперь уже законной своей жене: а вдруг и опять сделает что-то не так, как требует отец Диодорий!
Но отец Диодорий обходился без нечистой силы, у него были другие, более земные информаторы. Каждое утро они встречали его на пороге божьего дома. Еще издали замечал он их терпеливо выжидающие фигуры.
Стоит себе такая бабка Христя или бабка Горпина — начищенная, умытая, вся будто светится. Все телесное, греховное далеко у нее позади: забыла, чем оно и пахнет! Встретит отца Диодория, склонится церковной свечой (под беленьким праздничным платком святое лицо, глаза смиренно потуплены, губы подковкой вниз) и промолвит ангельским голосом:
— Благословите, батюшка! — и тык-тык сухими губами в бархатную руку. А потом семенит следом за батюшкой и выкладывает все, что слышала, что видела. Все в ушко батюшке! Все, до мельчайших подробностей. А как же, ведь нелегок путь в рай, ой нелегок!
Обладая властью духовной, отец Диодорий пожелал и светской власти. Три года велась борьба между ним и сельским старостой, человеком крайне властолюбивым. Уже вскоре после того, как познакомились, он имел неосторожность сказать при крестьянах, когда отец Диодорий вмешался в разговор:
— Вы, батюшка, знайте свою божью службу, а мы тут уж как-нибудь и своим умом обойдемся.
Не знал староста, какой адский огонь разжег этими неосторожными словами! Ничего не ответил тогда отец Диодорий, только переменился в лице, резко повернулся и ушел, сжимая изо всех сил свои тонкие губы.
Три года ждал своего часа отец Диодорий. Три долгих года! Староста, может быть, давно забыл об этом случае, а отец Диодорий не раз просыпался посреди ночи, думая об этом тяжком оскорблении. И настало время, когда он дождался своего.
У старосты был сын — озорник на все село. Богомольные старушки часто нашептывали на ухо батюшке, что выделывает этот баламут, а батюшка только качал головой. Но вот однажды, выйдя за ворота, отец Диодорий увидел бабку Горпину, которая бежала ему навстречу, словно позади у нее пылало пламя.
— Ой, батюшка, что я слышала!
Он внимательно выслушал ее, заставил повторить сказанное. Ткнул бабке руку и, пока она целовала ее с причмокиванием, тряся в религиозном экстазе высохшей, как опенок, задницей, стоял, выпрямившись, хищно раздувая свой утиный нос: наконец настал его час…
Очередную проповедь готовил день, второй и третий. О нерадивом отце и блудном сыне, вероотступнике, который решился на такой богохульный, такой сатанинский проступок, от которого кровь стынет в жилах и волосы становятся дыбом. Выдернуть из могилы святой крест и броситься с ним в драку… Нарисовал образ маленькой девочки, которая лежит в могиле, этого невинного ангела, душа которого пребывает сейчас возле престола божьего, такими трогательными, берущими за душу красками, что женщины плакали навзрыд, а мужчины сморкались и кулаками проводили под глазами. И обрушил он весь гнев, все божьи громы и молнии на голову нечестивца, который осмелился разорить могилу, который — страшно подумать! — выдернул святой крест и стал молотить им, точно цепом, чужих парней!
Храм затаил дыхание. Страшными и грозными были в эти минуты лики богов и святых, а еще страшнее, еще более грозным был отец Диодорий. В позолоченной ризе, с распростертыми над головами прихожан руками, с двумя беспощадно карающими молниями в обеих руках. Метнет он их вниз, на головы грешников, — и раздастся страшный гром, и разверзнется земля, и поглотит тех, кого задумал покарать отец Диодорий!..
В тот же день, поздно вечером, староста пришел к батюшке. Просил милосердия, каялся, валялся у него в ногах. Раздувая ноздри, отец Диодорий смотрел на повергнутого в прах врага, упивался своей победой над ним. Но руки не протянул. Не поступился, не простил, не дал размягчиться своему сердцу, твердому в святом гневе на вероотступника. И в следующее воскресенье проклял, отлучил от святой церкви нечестивого сына старосты.
После этого случая и светские власти села склонились перед отцом Диодорием. Каждое его слово стало законом, каждое желание — приказом. Даже урядника крестьяне боялись меньше, чем своего грозного священника.
