Тяжелый, ужасно тяжелый душевный кризис пережил отец Виталий. Терзал он его длинными зимними ночами, лишенными сна, когда он один на один со своими сомнениями, когда даже бог отступился от него: ищи теперь свой дальнейший путь в жизни сам, решай сам, борись с соблазном, ослабевший, утративший веру, полный смятения, ненадежный мой слуга! Ибо какое ты имеешь право нести слово божье другим, коль сам сомневаешься в нем? Как ты можешь зажечь веру у других, когда у тебя она пошатнулась? И отец Виталий, сжигая себя на костре сомнений, искал в мыслях других, не избитых, не засоренных церковными догмами путей к богу. Понимал: если церковь не приспособится к новым условиям жизни, не пересмотрит своей тысячелетней закостенелой политики, ее ждет неминуемая гибель. Церковь напоминала сейчас человека, который в век паровой машины и электричества, высокоразвитой военной техники собрался бы на войну со снаряжением средневекового рыцаря. Этаким Дон Кихотом двадцатого века! Вот и сейчас, если не хочешь погибнуть, сбрасывай поскорее этот средневековый хлам. Если не хочешь быть смешным, ищи себе другое, что соответствовало бы времени, оружие, прибегай к более гибкой, более жизненной тактике.
И он искал. Перелистывал горы книг, заново просмотрел историю церкви — от первых христиан до их мирового господства, — выписывал все их ошибки, все неверные шаги. И всегда сталкивался с одним и тем же: церковь всегда выступала против нового и каждый раз терпела поражение. Оставалось только удивляться, как могла она просуществовать до сих пор при таком консерватизме! Это было самым большим чудом: бурные весенние воды каждый раз пробивались сквозь заросшую мхом, выветрившуюся, потрескавшуюся скалу и даже неоднократно опрокидывали ее, а она снова оказывалась на старом месте, упорно стараясь задержать новое половодье.
Но долго ли продержится чудо? Не настанет ли время, когда водам надоест каждый раз пробиваться сквозь одну и ту же преграду и они просто разрушат ее? Не лучше ли было бы, вместо того чтобы с упрямством обреченного преграждать путь новому, добровольно пропустить его, поберечь свои помятые бока?..
Знал: эти его мысли вызовут бурю в кругах духовенства! Бешеную реакцию вызовут они! Но не боялся! Готов был пожертвовать всем, лишь бы только спасти веру. Он обретал уверенность, твердость духа не только в своих размышлениях, но и в священном писании. Ибо у кого есть глаза, тот видит, у кого есть уши, да слышит…
У отца Диодория не было сейчас ни ушей, ни глаз. Ненависть ослепила его, злоба притупила его слух. Поэтому он не заметил той перемены, которая произошла в отце Виталии. Неосмотрительно прямо, почти с ходу, выложил ему все о Гайдуке, о связях с заграницей, о скорой войне и об их священническом участии в подготовке этого богоспасительного деяния. Говорил горячо и возбужденно, не замечая, как отец Виталий сначала слушал с удивлением, потом помрачнел, а под конец поднялся, подошел к окну, нервно ломая пальцы.
— Не понимаю, — глухо промолвил хозяин, когда отец Диодорий закончил призывом к активной борьбе. — Никак не могу понять…
— Что же тут непонятно?
— Не понимаю, как вы могли решиться на это, — взволнованно произнес отец Виталий, подходя к гостю. — Неужели вы не видите, что такими действиями вы только углубляете яму под нашей церковью? Неужели вас ничему не научила жизнь? Разве вы не понимаете, что своими действиями вы приносите нашей церкви больший вред, чем вся большевистская пропаганда?
Отец Диодорий даже рот раскрыл, неожиданно захваченный врасплох таким поворотом дела.
— Неужели вам, в конце концов, не понятно, что вы действуете вопреки заповедям Христовым?
При этом отец Диодорий даже привскочил. Как? Его, самого строгого, самого непоколебимого и твердого ревнителя православной веры, обвинить в нарушении заповедей Христовых?!
— Да, именно в этом, — утверждает отец Виталий. — Вспомните, если вы не забыли: кесарю — кесарево…
— Но при чем же тут кесарь! Кесарь — царь, властелин, а эти? Кто они такие? Слуги сатаны, порождение тьмы ада!..
— Еще одну заповедь придется напомнить вам, — настойчиво продолжает отец Виталий. — Всякая власть аще от бога…
Отец Диодорий уже не в силах больше сдерживаться. Вскакивает и, размахивая руками, брызжа слюной, наступает на своего неожиданного оппонента:
— Не верю! Не верю! Трижды не верю, что эта власть — аще от бога! Антихрист послал нам ее, а не бог! Антихрист!..
Диодорий вдруг умолк. Только руки трясутся у него да дрожит борода. Стараясь овладеть собой, зажимает в правой руке крест так, что белеет запястье, и впивается мрачным, зажженным подозрением взглядом в отца Виталия: не стал ли он большевиком?
А отец Виталий, мучительно заломив бровь на высоком, изборожденном преждевременными морщинами лбу, продолжал:
— Вы подумали о том, что будет, если большевики узнают о ваших связях?
— Я не боюсь этого! — закричал отец Диодорий. — На крест пойду, на распятие за нашу святую веру!
