— Вот-вот, на крест, под терновый венок, чтобы приобрести славу святого мученика… А большевики, все атеисты только и ждут того, чтобы вот такие, как вы, попались им в руки. Поп — руководитель контрреволюции, церковь — приют шпионов… Я сейчас словно вижу перед собой подобные заголовки в газетах. А потом — показательный процесс, и чем мы, духовные пастыри, которые поддались искушению лукавого, чем сможем доказать, что в большинстве своем непричастны к этому?! — всплеснул руками отец Виталий. — Чем, я вас спрашиваю?.. Молчите?.. Так кто же дал вам право ставить под такой удар нашу церковь, нашу религию, нарушать одну из заповедей божьих?
Глаза отца Виталия пылают, он все ближе и ближе подступает к отцу Диодорию — суровый, требовательный, убежденный в своей правоте. И когда отец Диодорий раскрыл рот, чтобы хоть что-то ему ответить, отец Виталий протягивает к нему руку с длинными пальцами:
— Молчите!.. Молчите и слушайте, что я вам скажу… Клянусь перед богом, что буду делать все, чтобы помешать вам принести непоправимый вред нашей святой церкви!
— Пойдете доносить? — наконец произнес отец Диодорий. — Как Иуда, за тридцать сребреников?..
— Пускай меня называют Иудой, пусть все отвернутся от меня, но я не позволю вам подрывать веру…
— Так будьте прокляты! — воскликнул отец Диодорий, уже не владея собой. Черный, с растрепанными волосами, страшный, поднял он над своей головой кулак и погрозил им изо всей силы. — Будь проклят ты! И все семя твое… предатель!.. Слуга антихриста!..
Задыхаясь, синея, еще раз погрозил кулаком, выбежал в сени, хлопнув дверью так, что застонали стекла. Подался, не глядя под ноги, прямо через двор. Налетел на яблоньку, зацепился, упал. Уже совсем выйдя из себя, вскочил, с корнем вырвал яблоню…
Только выехав за село, загнав кобылу — хлестал несчастную тварь, сгоняя злость, — немного опомнился. Остановился, слез на землю, бросил вожжи и кнут, походил, поднимая пыль. Лошаденка, опустив покрытую пеной голову, со стоном дышала, судорожно поднимая и опуская лоснившиеся от пота бока, а отец Диодорий все ходил и ходил, заложив руки за спину, наклонив вперед сплюснутую, как топор, голову.
Думал о споре с отцом Виталием, его угрозе стать ему на пути, и постепенно его охватывал страх. Не за себя боролся отец Диодорий, о нет, не за себя! Готов был хоть сейчас на крест, в тюрьму, чтобы мученическая кончина его стала торжеством христианской церкви. И себя, и жену, и дочь, и всех прихожан без колебаний предал бы жертвенному огню, без страха пошел бы на то, на что шли когда-то раскольники в глухих сибирских скитах, лишь бы не попасть живыми в руки слугам антихриста. Снискал бы посмертную славу, был бы причислен к лику святых и, размноженный тысячами икон, повешен во всех храмах божьих, жег бы каждого беспощадным взглядом, грозил бы каждому суровым перстом, требуя жить в страхе и повиновении.
Ничего иного он и не желал бы. Это был бы венец всех его чаяний. Боялся он другого: погибнуть бесславно, так и не начав большого дела. Отложить, а может быть, и сорвать крестовый поход, ожидаемый с таким нетерпением… И, немного успокоившись, сел снова в бричку и поехал домой: нельзя было терять ни минуты.
Выслушав батюшку, Микола побелел от гнева. Забыл, кто стоит перед ним, не считаясь с саном и возрастом, покрыл отца Диодория такой отборной бранью, что у того даже руки задрожали от желания влепить наглецу оплеуху.
— Пся крев… вашей маме! — прибегнул Микола к польскому языку, когда выпалил свои ругательства. — Кто вас просил распускать язык?
— Я же думал… — начал было отец Диодорий, но Микола не дал ему закончить:
— Знаете, что вам за это надо сделать?.. Скажите спасибо, что это я, а не кто-нибудь другой!..
Дрожащими пальцами достал портсигар, вытащил папиросу. Зажав ее в зубах, долго щелкал колесиком зажигалки, окидывая взглядом отца Диодория, который стоял перед ним как оплеванный. Наконец прикурил папиросу, жадно затянулся дымом. После этого будто немного подобрел, сказал уже другим, примирительным тоном:
— Что же, погорячились — и хватит… — Спросил: — Он такой, что и в гепеу побежит?
— Говорил, чтобы я одумался, — ответил оскорбленный отец Диодорий: он хотя и чувствовал за собой вину, но все же не привык, чтобы на него так кричали. — Думаю, не пойдет.
— В том-то и дело, что «думаю»! — с досадой произнес Микола. — А мне надо, чтобы он определенно не пошел!
Еще несколько раз затянулся, бросил «бычок» на пол, растоптал каблуком.
— Вот что, батюшка, — расскажите, как к нему добраться.
— Ты что задумал?.. Поймают!
— Что я, дурак, чтобы ходить днем! А ночь на что?
Отец Диодорий, присев на корточки, стал рисовать пальцем прямо на полу, как подойти по задворкам к дому отца Виталия.
— Как увидишь колодец, бери вправо. Прямо не иди — прямо сельсовет.
— Ага, — следил за его пальцем Микола.
— Вот так бери и выйдешь на площадь. А там как раз и упрешься в дом. По штакетнику узнаешь. Новый штакетник…
— Хорошо, найду… Молите бога, батюшка, чтобы не сбился с пути, иначе придется вам принимать гостей из гепеу!
