Мать все время вели под руки, она с трудом переставляла опухшие ноги и все звала: «Зиночка!.. Зиночка!» Звала, словно дочь могла услышать ее и откликнуться из гроба. Таню поддерживал под руку Оксен, потому что она не видела дороги, горькие, молчаливые слезы застилали ей глаза. Лида же голосила, и все больше всего жалели ее: вот убивается, вот терзает свое сердце! Дочь держала ее за руку, растерянно оглядываясь на чужих, незнакомых ей людей.
Среди священников был и отец Диодорий. Не мог же он не явиться, не подумали бы чего-нибудь плохого… И сейчас выступал в золотой ризе, размахивая серебряным кадилом, а лицо у него даже почернело, и на него тоже с сочувствием поглядывали люди: должно быть, очень дружили с покойным батюшкой, что так извелись! А если бы кто-нибудь попробовал заглянуть ему в глаза, он бы не увидел их — они провалились в глубокие чернеющие впадины, и только жуткий отблеск напоминал о их существовании.
Где-то позади, среди матушек и поповен, плелась и матушка отца Диодория, заливалась обильными слезами. Верочка же не приехала, у нее разболелась голова.
Похоронив, медленно расходились. Только дети птичьими стаями разлетелись с кладбища, но что с них возьмешь, сколько там у них еще ума!
Духовенство, родственники и самые близкие знакомые похороненных прямо с кладбища направились к дому, в котором жил отец Виталий, помянуть покойников. Принимали опечаленных гостей Оксен и Лида; мама, убитая горем, ни на что не была способна, Тане же почему-то было противно смотреть на еду и вино, которые стояли на столе. Что-то нечистое, оскорбительное усматривала она во всем этом: только что плакали, только что причитали, провозглашали молитвы, а теперь будут есть и пить, чавкать, обжираться, набивать свои ненасытные утробы!
Поэтому все эти слезы, все эти слова сочувствия и скорби по покойникам, что слышала она по пути на кладбище, сейчас казались ей лицемерными, неискренними, и она не могла избавиться от мысли, что все эти люди, которые толпятся вокруг столов, нетерпеливо поглядывая на выпивку и закуску, и пришли, собственно, на похороны ради того, чтобы попить и поесть.
К тому же она должна была находиться возле матери. Не могла она оставить ее одну, беспомощную, сгорбленную, сморщенную, сдавленную в комок сплошного отчаяния. Мама сидела молча, так, словно она ничего не слышала и не видела, с распущенными седыми волосами, которые выбивались из-под черного платка, с опухшим, влажным лицом. И такой скорбью, таким печальным одиночеством веяло от ее фигуры, что казалось: прикоснись к ней — так и откликнется болезненным стоном.
Таня причесала ей волосы, покрыла голову платком, набросила на плечи шерстяную шаль и теперь смотрела на нее, думая, что еще сделать для мамы. Решила, что она не вернется с Оксеном на хутор, а поедет к маме, захватив с собой Андрейка: пусть развлекает бабушку.
После поминального обеда, когда разъехались подвыпившие и насытившиеся гости, начали делить имущество.
У отца Виталия родственников не было (родители его давно умерли, а братья и сестры разлетелись по белу свету, и следы их замело), таким образом, остались лишь родственники Зины — мама, Лида, Таня и Федор. Федор почему-то не приехал, хотя ему и послали телеграмму, и Оксен рассудил так: все добро, нажитое покойниками, надо разделить на троих — маму, Таню и Лиду. Чтобы было по-божески и по-человечески!
А делить было что. Хозяйственная Зина на протяжении десяти лет замужества не только целовала и миловала своего мужа, по щепочке, по соломинке стягивала в семейное гнездышко, заботясь о том, чтобы у них было не хуже, чем у людей. И когда Оксен и Лида открыли шкафы и комоды, выдвинули ящики, у них даже глаза разгорелись: фарфоровая посуда, наборы серебряных ножей и вилок, белоснежные стопы простыней и скатертей… Вся мебель из полированного красного дерева, инкрустированная желтой и красной медью, стулья, кресла и диваны, обтянутые красной, непотертой хромовой кожей.
— Как знаете… Как хотите… — сказала мама, когда обратились к ней за советом, как делить. И затряслась в немом рыдании.
— Отстаньте! — гневно бросила Таня, когда спросили у нее. — Слышите? Отстаньте от меня!..
Из всего добра сестры она взяла бы только куклу — вон ту голубоглазую девочку с бархатным бантом, в полинялом от времени платьице. Да и то не сейчас, потому что еще и не остыла на могиле земля, согретая человеческими руками. А они…
Лиду она сейчас ненавидела. За ее громкие рыдания, за крик над гробом на кладбище, когда порывалась броситься следом за сестрой в могилу, а люди, плача, удерживали ее. («Интересно, действительно ли бы она так рвалась за сестрой в могилу, если бы не была уверена, что ее кто-то задержит?») А вернувшись с кладбища, посчитала поставленные на стол тарелки и чашки (а вдруг украдут). Заглянула во все закоулки, чтобы случаем чего-нибудь не забыть. И сейчас, не скрывая жадного дрожания рук, считает вон простыни, просматривает на свет, какая новая, а какая поношенная. Пускай бы уж Оксен… Оксен — чужой, а эта — своя, родная сестра!
