Вот такие заманчивые картины рисовало воображение Тани. Но приехал Оксен, и она поняла: у нее не хватит сейчас ни сил, ни воли не вернуться вместе с ним на хутор. Не могла бороться с Оксеном, оттолкнуть его, потому что натолкнулась бы не на твердую стену, которую можно было столкнуть, пускай даже покалечив себе руки, а на что-то мягкое и вроде бы податливое: толкнешь — и погрузишься в него, и безнадежно завязнешь в нем, и не вырвешься из него.
Мама, которая соглашалась переехать к ним, в последнюю минуту передумала.
— Вы же собирались, мама!
— Да я ведь на арбе приехал, — добавил от себя Оксен. — Так мог бы приехать на бричке…
— Поезжайте, дети, сами, — не соглашалась старуха. — А я еще немного поживу здесь, побуду…
— Но кто же за вами присмотрит?
— А зачем за мной присматривать? Слава богу, не больная. Ноги еще носят, а поесть как-нибудь приготовлю… Много ли одной надо? Да и Федя, может… приедет…
При этом у матери задрожал подбородок, вздрогнули сухие веки, и она, уже не скрывая слез, всхлипывая, как обиженный ребенок, совсем другим, тонким и жалобным, голосом добавила:
— Ты же ему… те… ле… грамму… послала…
У Тани тоже слезы застилали глаза от жалости к матери, от обиды на брата. Ведь мог же он приехать, мог хотя бы на день, на час — ведь родная сестра! А вот не приехал, даже не ответил.
Вот так думает Таня о своем непутевом брате, и злится на него, и упрекает его, не зная того, что Федько ни сном ни духом не виноват. Он не знал, какое горе постигло их семью. То ли Таня перепутала адрес, то ли растяпа почтальон доставил ее не туда, куда надо, только телеграммы Федор не получал. Носился в это время по губернии, выслеживая одну неуловимую банду.
Это были уже не те бандиты, преследуя которых он скакал когда-то во главе конного отряда, с саблями наголо, с пулеметами на седлах. Прошло уже то милое сердцу Федора время, когда в ожесточенных схватках, в кровавых боях находили свой бесславный конец гайдуки. Иные настали времена, иные стали бандиты.
Этим было безразлично, какая власть над ними, какую она проводит политику. Прижимает богатых или бедных, предоставляет свободу частнику или развивает обобществленный сектор. С одинаковым усердием они грабили разжиревшего нэпмана и опустошали сейфы государственных банков, раздевали до нижнего белья первого встречного, совсем не интересуясь, к какой партии он принадлежит, каких политических взглядов придерживается. Грабили в больших городах, в местечках и селах, и с ними бороться было не легче, чем с бывшими «батьками». И двигалась по улицам то в одном, то в другом городе похоронная процессия, звучала траурная мелодия, и над головами суровых, молчаливых милиционеров плыли обитые красным гробы, а потом над свежими могилами произносились пламенные революционные речи, гремели салюты. Мертвые ложились в могилы, а живые, подпоясавшись потуже, надвинув фуражки на лбы, спрятав наганы за пазухи или в карманы, снова отправлялись на опасную охоту, где в любую минуту охотник может стать дичью и уже вокруг него будут свистеть пули. Или еще хуже: подстерегут в темном закоулке, ударят острой финкой — и исчезнут зловещими тенями. А ты упадешь на твердую неприветливую мостовую, так и не успев вытащить оружие, зажмешь рукой рану, а кровь горячей струей будет бить сквозь твои крепко сжатые пальцы. Вот так и будешь лежать, полуживой, полумертвый, вот так и будешь мучиться, и перед твоим угасающим взором будет проплывать красный гроб и склоненные головы твоих побратимов по оружию.
Так рыдайте, оркестры, звучите, медные трубы, горестно бейте, барабаны, раздирайте небо, салюты: идет неустанная борьба, собирается кровавый урожай!
Федьку пока что не суждено было вот так упасть на мостовую. То ли судьба не припасла еще доски для его гроба, то ли самой смерти надоел, играясь с нею в «поймаешь — не поймаешь», так надоел, что она, только завидев его нахальные усы, берет косу на плечо и, плюясь, уходит прочь, то ли дубленую его кожу уже не брала ни финка, ни пуля, — только сгниют все барабаны, позеленеют все трубы, покуда дождутся его похорон. Уже не один бандит, прошитый пулей Федька, «сыграл в ящик», уже не один мастер мокрого дела, для которого убить человека — что раз чихнуть, клялся-божился, что умрет, а все-таки намотает кишки Федька на свою финку. И он таки частично выполнял обещание — умирал, а Федько ходит по земле: идет и посвистывает полными, красными, жадными к жизни и женским поцелуям губами. Одет с иголочки, все на нем блестит, скрипит — глаз не оторвешь! Уж ему и доставалось от строгого начальства за это излишнее франтовство, влетало не раз, но все равно ничего не помогало. И начальство махнуло на него рукой. Тем более что Федько будто родился для самых опасных дел, самые серьезные операции всегда поручали Светличному!
В этот раз поручили Федьку обезвредить особенно опасную, неуловимую банду, которая стала кошмаром для начальника губмилиции: атаман банды взял себе за правило после каждого грабежа посылать ему письма.
Начинал всегда с приветствия, называя начальника коллегой.
