Мама все время тянула руки к глазам, словно хотела убедиться, на месте ли они еще, и тогда тяжелые слезы выскальзывали из-под ее пальцев, падали на грудь. Таня прижимала к себе мать, шептала, словно ребенку:
— Ну, довольно, мама, довольно… Что же поделаешь, на то воля божья…
Сколько они просидели вот так — полчаса, час, три, — Таня не знала. Казалось, что время остановилось, будто его тоже зарыли в этой страшной яме, которая поглотила зятя и сестру; пространство все сжалось, свернулось в маленький серенький комок, полный мрачной безнадежности, беспросветной тоски. Таня смотрела на маму и думала, как ей, наверное, тяжело жить на свете. Одинокой, забытой всеми, а хотя и не забытой, так все равно одинокой: ведь они, дети ее, разбрелись кто куда и уже сами имеют детей, уже сами стали матерями.
А еще тяжелее терять детей. Смотреть на них, страдая от собственной беспомощности, прижиматься к ним, терзаясь собственным бессилием. Потому что нельзя ни умереть вместо них, ни хотя бы принять на себя их муки, которые им пришлось претерпеть перед своей смертью. Она пала бы перед спасителем ниц, благодаря его за то, что позволил бы детям умереть безболезненно, если уж захотел взять их к себе.
Спаситель?.. Какой же он спаситель, если не мог спасти Зину? Кому нужна была ее смерть? Кому? А вот эти мучения мамы? Только большая грешница заслуживает таких мук, чтобы искупить свои грехи! Но какая же мама грешница?..
Таня даже трясет головой, чтобы отогнать от себя богохульные мысли.
К счастью, тут заглянул Оксен.
— Мама уснули? — тихо спрашивает он, потому что Таня держит мать в своих объятиях, еще и голову ее положила на свое плечо.
— Нет.
— Уже пора бы ехать.
— Ехать? Куда ехать?
— Да домой же.
— Я не поеду. Поезжай один… А я с мамой… Я не могу сейчас бросить маму…
— Поезжай, доченька, я уж как-то одна… — откликается мать словно сквозь сон.
Но Таня возражает:
— И не выдумывайте, я поеду с вами!
Оксен, к удивлению, не возражает жене. Соглашается с тем, что Тане надо побыть с мамой. Ведь кто же утешит мать, если не родная дочь!
Был таким добрым и покладистым, хоть к ране прикладывай.
— Так я, Танюша, быстро съезжу домой, а потом вернусь и отвезу вас в Хороливку.
— Домой? — удивилась Таня. — Разве ты не можешь отвезти нас сейчас?
— Да мебель же, — объясняет Оксен.
— Ах, мебель! — вспоминает Таня.
Ее снова обжигает стыд, как если бы Зина была еще живая, а они, воспользовавшись ее отсутствием, ограбили ее.
— Да и Андрейка надо же привезти, — добавляет Оксен. — И мамину часть надо захватить, а так все не вместится…
— Хорошо, поезжай, — соглашается Таня. — Только обязательно возьми Андрейка.
Оксен возвратился вечером, когда солнце, отпылав жертвенным костром, ушло за горизонт, а небо поблекло и посерело. Высокие тополя возвышались черными, обугленными факелами, печальными угасшими свечами. Высоко в небе одинокой жаринкой догорала заблудившаяся тучка. Откуда она взялась? Как залетела туда, отбившись от своих пушистых сестер? Таня смотрела, как эта тучка все угасала и угасала, поглощаемая темной бездной. Еще минута, еще какое-то мгновение — от нее не останется и следа.
«Вот так и наша жизнь, — размышляет Таня, охваченная печалью. — Догорит, дотлеет и бесследно растает».
— Таня!
Она даже вздрогнула от резкого оклика Оксена.
— Где ты, Таня?
— Я тут.
— Иди в хату, уже пора ехать!
— Сейчас приду.
Таня еще раз посмотрела на небо в надежде увидеть хоть клочок этой тучки. Но на нем уже ничего не было. Только небо висело над ней, собственно, даже не небо, а что-то темное, мутное и неустоявшееся, какая-то жуткая пустота, гигантская разрытая могила. И так тоскливо, тяжело стало на душе у Тани, что она уже сама, без напоминания Оксена, поспешила войти в хату.
С Лидой, которая вышла провожать, прощалась как с чужой. Не могла простить ей ни посчитанных тарелок, ни жадного обшаривания всех уголков в доме покойной сестры…
— Ты же, Таня, не забывай, заезжай, если будешь в Харькове.
«Знает, что я никогда не приеду в Харьков!»
— А, не приведи бог, что случится с мамой, — это уже тихонько, на ухо, чтобы не услышала мама, которая затерялась на арбе среди узлов и мебели, — сразу же дай знать. Я приеду…
«А как же, чтобы не прозевать своего!»
— Так будь здорова, Таня!
— Прощай!
Таня садится на арбу, раздраженно торопит Оксена:
— Поехали, ведь уже поздно!
Арба мягко покатилась по широкой улице, хаты провожали ее грустными глазами, то печально-темными, то красными, словно заплаканными, а когда выехали за село, на гору, — навстречу им высыпало кладбище. Выбежало малыми и большими крестами и безмолвно звало к свежей могиле с высоким дубовым крестом с выжженными на нем именами сестры и зятя. И мама, которая до сих пор сидела спокойно, вдруг вздрогнула, откликнулась на этот немой призыв стоном, стала вылезать из арбы.
