— Я к Зине… К Зиночке… — всхлипывая, вырывалась она из объятий дочери, а кресты, казалось, все выбегали и выбегали на дорогу, а кресты все расставляли руки, словно хотели преградить им путь, завернуть к себе. И даже богомольный Оксен, который хвастался тем, что, всегда имея в сердце бога, не боится нечистой силы, даже он как-то съежился да изо всей силы начал стегать кнутом лошадей…
На следующий день, провожая Оксена, Таня условилась, что он приедет за ними через неделю, в следующее воскресенье. Должна же она побыть с матерью, пока она не придет в себя после внезапной смерти Зины, а потом, может быть, удастся уговорить ее переехать к ним на хутор. Оксен со всем этим согласился, он тоже пригласил тещу к себе, говорил, что у них всегда найдется для нее теплый уголок, и Таня, благодарная ему за это, впервые за всю их брачную жизнь поцеловала его на прощанье.
Оксен, растроганный лаской жены, поехал, несколько раз повторив: «Ты же смотри, Танюша, береги себя». Таня осталась с Андрейком и с мамой. Решила прежде всего убрать в комнатах, чтобы все было так, как тогда, когда они жили все вместе, когда еще был жив отец, а мама была молодой и бодрой.
Прошло несколько дней. Однажды Таня, после обеда, уложив Андрейка спать, спросив у мамы, не нужно ли ей чего, решила осмотреть усадьбу.
Это было волшебное путешествие в детство, в такую недалекую и в то же время давнюю юность. Это были радостные встречи, задушевные слова, длинные разговоры…
«Добрый день!» — поздоровалась Таня с кладовой, доброй старушкой, которая не раз прятала Таню под свою широкую юбку от гнева матери. И кладовая отвечала: «Добрый день, дитя, добрый день!» Потому что Таня и до сих нор осталась для нее ребенком. «Как ваше здоровье?» — спрашивала Таня, как учтивая, хорошо воспитанная девочка. «Эх-хе-хе, какое уж там здоровье у старухи! — скрипела, жаловалась беззубым ртом. — Ноги что-то, доченька, болят, не дают покоя ни днем ни ночью… Отстояла, выдержала, пора и честь знать…» Таня направляется дальше, в сад. «Добрый день, грушка! Как поживаешь, сестричка? Ты помнишь, когда ты была вровень с моим плечом? А теперь вишь как выросла, высокая и пышная. Ты обильно цвела этой весной?» — «Отцвела, сестра, отцвела, теперь вынашиваю своих деток. Видишь, проклюнулись на мне, словно зеленые цыплята? Только ты не тряси меня, чтобы они преждевременно не осыпались…» — «А когда-то ты не боялась, качалась вместе со мной!» — «Эх, когда это было! Малое, неразумное, глупое…» — «Такое ли уж глупое? — переспрашивает Таня. — Разве не хотелось бы снова вернуть ушедшие годы, чтобы мы с тобой еще раз стали маленькими?..»
Вот так Таня поздоровалась со всем, что заполняло ее детство. Заглянула даже в колодец через не такой уж высокий сруб (а когда-то едва могла дотянуться до него!), наклонила голову, крикнула: «Ау!» И из далекого зеркала выглянуло юное смешное лицо, словно оно только и ждало этого восклицания. Таня долго и пристально всматривается в него, а оно в свою очередь не сводит с нее своих веселых глаз. И когда Таня задумчиво отходит от колодца, ей все еще кажется, что эта девочка и сейчас смотрит снизу и будет всегда встречать ее, откликаться на ее зов. Будет встречать даже тогда, когда Таня станет старухой, когда, кряхтя и стоная, подойдет к этому срубу и, с трудом наклонившись над ним, хриплым голосом закричит: «Ау!» Будет смотреть на нее, сморщенную, поседевшую старуху, такими же веселыми глазами, как и сегодня…
Потом видели Таню, как она стояла у ворот и все будто бы кого-то поджидала. Долго смотрела на небо, словно хотела увидеть на нем какие-то давние звезды. А потом ходила к реке.
Вернулась она возбужденная, помолодевшая, с блестящими глазами. От нее веяло весенней свежестью, едва сдерживаемым ожиданием чего-то небудничного, чего-то необычного. И уже перед вечером, когда сидела с Андрейком и мамой на крыльце, провожая солнце, не утерпела, спросила и тут же покраснела:
— Мама, вы не знаете, где сейчас Олег?
— Откуда я могу, доченька, знать, — равнодушно ответила мать. — Живу одна, никто ко мне не ходит… Разве только Ульяна зайдет. Посидим, помолчим, вот и весь наш разговор… А так я никуда не выхожу. Только на могилку папы…
И после долгой паузы:
— А чего это ты вздумала спрашивать?
— Так, — сказала Таня, глядя на запад. — Просто так, — повторила она, не отводя глаз от солнца, которое пряталось за горизонт. И вдруг неожиданно произнесла с такой тоской, что мать даже вздрогнула, а Андрейко поднял удивленное личико: — Как мне не хочется, чтобы заходило солнце!..
Неделя пролетела незаметно. Таня немного отдохнула от хуторских забот, она с радостью навсегда бы осталась в этом доме, где прошло ее детство. Мама, Андрейко — ей больше никто не нужен. Устроилась бы в какую-нибудь школу, ходила бы каждый день на работу, а потом возвращалась бы домой. И по вечерам сидели бы они втроем возле большого медного самовара, еще приданого матери, слушали бы его шумное пение, тихонько беседовали, а то и просто молчали, убаюканные дремотным течением времени…
