— На то он и парень, — говорит Федор, невольно вспоминая свое бесшабашное детство. Взялся за один карман, за второй, что-то нащупал и сказал Олесе: — А ну-ка, позови, я ему гостинец привез, — да и вытащил длинную, обмотанную в разноцветную бумагу конфету.
— Балуешь ты его. — Однако ни в ее глазах, ни в тоне голоса Федор не уловил и намека на упрек: была рада, что муж любит сына. Открыла окно, выглянула: — Ивась!.. Ивась!.. Беги скорей домой — отец гостинца привез!
Ивась словно только и ждал этого зова. Не успела мать закрыть окно, как он уже стоял на пороге. Сынок — вылитый Федько, такой же цыганский пострел, как и отец, жук жуком, а глазища как черные жаринки! Девушки, как поймают, хватают его на руки, душат в объятиях, ласкают, целуют, а он вырывается:
— Пустите!
Олеся кричит на девушек, а Федько только смеется. Пусть привыкает с детства. Вырастет — будет как находка! Он не нарадуется на сына и, когда урывает свободную минутку, не спускает Ивасика с рук.
Еще когда сынок лежал в колыбели, Федько, подвыпив на красных крестинах, взял в одну руку саблю, а во вторую — серебряную, на длинной ножке рюмку и протянул Ивасику. Сынок не долго думая одной рукой потянулся к сабле, второй — к рюмке.
— Хороший казак вырастет! — обрадовался Федько, умиленно замигал глазами.
— Конечно, вырастет таким же сорванцом, как и его отец! — с упреком сказала Олеся и бросилась отнимать у сына чертовы подарки.
— Не поддавайся, сынок, не поддавайся! — подбадривал сына Федько. — Мать — баба, что она понимает в нашем деле! Держи, сынок, крепче рюмку и саблю, с ними не пропадешь!
Отцовское наставление не упало на камень: как только Ивась стал на ноги, так и начал размахивать деревянной саблей, выструганной отцом из сосновой доски.
Вот и сейчас остановился на пороге — волосы воинственно торчат, глаза горят, а сабля вся в зеленом: рубил, очевидно, калачикам головы. «И что получится из него? — печалилась Олеся. — Будет такой же разбойник, как и отец». А «разбойник», увидев отца, выпустил из рук саблю, бросился к нему, обняв за ноги.
— Это ты так соскучился по мне? Так ждал своего папу?
Ивась еще больше зарывается лицом в отцовские галифе, только затылок глубокой впадиной виден. Федько, взяв на руки сына, долго носил его по комнате, подбрасывал к потолку. Потом спросил:
— Ну, сынок, покажи, чему ты тут научился без меня?
Ивась слезает с рук отца, подбегает к скамейке, вынимает из-под нее дощечку и палочку, прикладывает к подбородку и палочкой водит, точно смычком. Вот так он играет на скрипке, припевая:
— Вот спасибо! Вот это порадовал отца! — хохочет Федько.
— Да ты что, с ума спятил! — всплеснула руками Олеся.
Позабавившись с сыном, Федько дал ему конфетку, легонько подтолкнул в затылок:
— Беги, сынок, порезвись на дворе…
Сел за стол, хмыкнул в усы, ласково позвал жену:
— Олеся, иди-ка сюда!
Посадил ее к себе на колено, обнял и, когда она, положив голову на плечо мужа, закрыла глаза, пощекотал усами ей шею, потом спросил:
— Знаешь, о чем я сейчас подумал?
— О чем? — чуть шевеля губами, спросила Олеся.
— Что ты у меня самая лучшая. Красивее всех женщин мира!
Олеся только вздохнула, еще крепче прижалась к мужу.
Но эта семейная идиллия продолжалась недолго: уж такой дьявольский характер был у Олесиного мужа, который только что наполнял гнездышко мягким и нежным пухом, а потом сам же его и разрушал!
На следующий день рано утром, едва поднявшись с постели, Федько сказал жене:
— Да, чуть было не забыл: завтра принимай гостей.
Олеся так и обмерла. Боже ты мой, каких еще гостей?
— Да вот тех… — озабоченно морщит лоб Федько, — которых я пригласил. Разве я тебе не говорил?
— Когда же ты мне говорил?!
— Гм… Ты смотри… А я почему-то думал, что говорил, — искренне удивлялся Федько. — Ну, теперь уже ничего не сделаешь, уже поздно…
— Сколько их хоть будет? — чуть не плача, спросила Олеся.
— Сколько? — Федько почесал затылок, удивленно посмотрел на жену. — Да что ты ко мне пристала — сколько да сколько! Что я их, чертей, считал?.. Сколько приедет, столько и будет! Может, десять, а может, двадцать…
— Двадцать! — ужаснулась Олеся. — Да чем же я их буду кормить?
— Зарежешь курицу…
— Батьку своего зарежь!.. Ты покупал ее, ты растил, что собираешься зарезать? Только и хозяйства, что десяток курей… Ребенок хоть какое-нибудь яйцо съест, а ты хочешь кур гостям скормить…
— Я же не говорю «зарежь всех», — пытался уговорить жену Федько. — Выбери пару, которые хуже всех несутся, да и зарежь…
— Так у меня рука на них не поднимется…
— Тогда режь петуха, если тебе кур жалко…
— Петуха? А курей кто, ты будешь топтать?
— Если надо будет, так и потопчу, — пробовал Федько отделаться шуткой, но жене, очевидно, было не до шуток.
— Не буду я резать петуха!
Федько начал сердиться. Грозно поднялись над переносицей брови, хищно загорелись глаза. Прежде Олеся сразу бы умолкла, уступила ему, но сейчас, ослепленная жалостью к хохлаткам, не видела, какая гроза нависла над ней. Олеся, раскрасневшаяся не менее, чем Федько, упрямо качала головой:
