Стояла тихая, волшебная ночь, когда все вокруг спит и не спит, замерло и движется, исчезает и появляется в туманном, рассеянном свете серебристой луны. Когда звезды опускаются на землю, огненными плодами повисают на ветках деревьев, а деревья возвышаются до небес. Когда самая непроглядная темень становится прозрачной, а прозрачность окутывается тьмой. Когда трудно разобрать, где кончается тень и где начинается вещь, которая отбрасывает эту тень, — даже они, кажется, все время меняются местами — тихо, бесшумно, беззвучно. Когда самый слабый отклик отдается трепетным эхом в самых дальних уголках, когда даже слышно, как взмахивает крыльями запоздавшая птица, возвращаясь в свое гнездо. Это была ночь, наполненная чарами, когда становятся мягкими самые черствые сердца и даже к старым, уставшим от житейской суеты людям возвращается молодость. И счастливы те люди, которые не задыхаются в такие ночи в тесных комнатушках-конурах, не утопают в подушках и перинах, а идут во двор, ложатся на землю и, раскинув руки, всем своим телом сливаются с окружающим миром. Молодыми, бодрыми, радостно-обновленными просыпаются они на рассвете.
Такие ночи выбирают влюбленные.
Федько лежал, заложив руки под голову, смотрел на небо. О чем он задумался? Какие мысли кружатся в его голове?
Какое-то легкое дуновение ветерка прикоснулось к его лицу, какое-то тайное движение, которое неизвестно откуда донеслось и куда улетит, но и оно не в силах вывести Федька из задумчивости. И даже Олеся, которая лежит рядом и смотрит на него, даже она не смеет отвлечь Федька от его мыслей. Она только глядит на него и думает, какой ласковой была к ней судьба, которая свела ее с Федьком, и что ни у кого, ни у кого на свете нет такого мужа.
Но вот Федько пошевелился, перевел взгляд на жену, и она, благодарная ему за эту ночь, за то, что он есть на свете, прижалась к нему, поцеловала в щеку и, не зная, как и отблагодарить его, еще раз спросила:
— Федя, так ты позовешь гостей?
— Позову, — неохотно ответил он, потому что в сию минуту, наверное, забыл о гостях и обо всем на свете, кроме этой ночи и деревьев над головой, луны на небе и золотистых звезд.
Потянулся, сомкнул веки. Она тоже закрыла глаза, погружаясь в сладкую дремоту, но даже во сне радостно ощущала на своей груди горячую, тяжелую руку мужа…
Вот так они и спали, убаюканные ночью, — вся земля была их колыбелью, которая тихонько покачивалась, и поскрипывали серебристые веревочки, привязанные к луне.
С утренней почтой пришло письмо от Тани.
— Смотри, от Тани! — радостно воскликнул Федько, вскрывая конверт. Он в это время брился, одна щека была намылена, а вторая уже блестела гладкой кожей. Мог бы прочитать письмо и потом, никуда бы оно не делось, но ему не терпелось узнать, что же пишет сестра.
Стал читать, и тотчас у него задергались брови, угасла улыбка. Федько растерянно посмотрел на Олесю, и она, почувствовав, что случилось что-то непоправимо страшное, тревожно спросила:
— Боже, что случилось?
У Федора еще больше задрожали губы, опустились плечи.
— Зину… убили…
— Зину?!
У Олеси что-то оборвалось в груди, закружилась голова, перед ее глазами поплыли стены. Она села на скамью, смотрела на мужа большими, полными ужаса глазами. А Федор снова поднес к глазам письмо, так близко поднес, словно сразу стал близоруким, прочитал еще несколько фраз и вдруг, словно ожегшись, отпрянул назад, трахнул кулаком по столу.
— Да неправда же! Неправда!..
— Что неправда?
Федько посмотрел на скомканное в руке письмо, перевел взгляд на жену, и что-то новое, мрачное и грозное, вспыхнуло в его глазах.
— Ты получала телеграмму?
— Какую телеграмму, Федя?
— От Тани!.. Признайся: получала?
— Да бог с тобой, Федя! — расплакалась Олеся. — Не видела я никакой телеграммы.
— Ну, пусть только узнаю!.. — скрежетал он зубами, сорвавшись со стула, стал бегать по комнате. — Пусть только поймаю!..
— Кого, Федя? — спросила сквозь слезы Олеся, но он ничего не ответил.
В тот же день Олеся собирала мужа в дорогу, в Хороливку. Просила, чтобы взял и ее с собою, но он велел ей оставаться пока дома. Хотела хотя бы проводить к вокзалу, но он и против этого возражал, торопливо поцеловал сына, бросил жене: «Ты же смотри!» — и вышел из дому.
И хотя был такой же ясный, солнечный день, как и вчера и позавчера, такие же звонкие тротуары и улыбающиеся люди на них, Федька уже ничто не радовало, наоборот, раздражало. Поэтому в вагоне он сразу сел к окну, отвернулся, чтобы не разговаривать с соседями. Только один раз и оторвался от окна, когда в вагон вошла старая женщина в крестьянской одежде. Вошла, робко села на край сиденья, поджала под себя ноги в старых мужских сапогах: ехала по железной дороге, по-видимому, впервые и чувствовала себя скованно, неловко.
Она выглядела так ужасно, словно только что поднялась из гроба: землистое лицо, глаз почти не видно — только тени.
Сосед по купе, сидевший напротив Светличного, мордастый, с толстыми, маслеными губами, с равнодушным любопытством спросил:
— Далеко, мамаша?
Старушка вздрогнула.
— В Хороливку.
— К родным, наверное?
— Сыночка ищу.
