— Сына? — переспросил мордастый.
— Да. Как пошел, так и пропал. Нет и нет…
— Так что, он бросил вас, что ли?
— Да чего же бросил! — печально ответила старуха. — Чего бы ему бросать меня, если он у меня один… Как забрали на войну, ровно в воду канул… У людей уже давно вернулись домой, и поженились, и детей дождались, а моего все нет и нет… Так это мне один добрый человек посоветовал поехать в Хороливку, — может, там что-нибудь о нем знают…
— Кого же вы там, мамаша, спрашивать будете?
— Да добрые люди подскажут.
— Зря едете, только напрасно деньги выбросите. Коль уж сын до сих пор не вернулся, считайте, уже и не вернется… Да-а… долго ждете сына, долго…
— Ох, милые, мать и из могилы сыновей будет выглядывать!
У Федька комок подкатился к горлу от этих слов старушки. Снова отвернулся к окну, повел плечами, откашливался, а все время думал не о покойнице сестре, не об убитом зяте, а о родной матери, одинокой, брошенной, забытой…
«На какие поезда вы садитесь, мама, чтобы найти своего непутевого сына?.. Да, не так как-то оно все получается, — хмурит брови Федько. — Давно надо было бы взять маму к себе. С кем же ей и жить, если не со мной!.. А все из-за этой распроклятой жизни! Не успеешь и место нагреть, а тебя уже перебрасывают на другое!»
…Родной дом встретил его маленькими окошками: все мигал ими, все присматривался, все никак не мог узнать, кто же пришел, не мог поверить, что этот загорелый, усатый, налитый силой мужчина и есть Федя. И даже мать, которая в это время вышла на крыльцо, словно не узнала сразу сына: стояла, трясла седой головой, пристально смотрела на него своими старческими выплаканными глазами. И только тогда, когда он взбежал на крыльцо, когда протянул к ней руки и глухо сказал: «Здравствуйте, мама!» — только тогда, кажется, и узнала его, прильнула к широкой груди сына, задрожала в безмолвном рыдании. Обнимая одной рукой мать, второй гладя ее седые волосы, Федько даже не пытался утешать ее: знал, что тут слова не помогут — эти бледные, немощные тени человеческих чувств…
Вечером, наговорившись вдоволь, сели за стол. Еще днем Федько хотел сходить в уком, в ГПУ и узнать, не поймали ли убийцу, но мать не пустила его:
— Побудь, сынок, со мной хоть один день. Потому что как уйдешь, только тебя и видела… Ты не знаешь, сынок, как тяжело мне оставаться одной…
И Федько остался. Сходили с матерью на кладбище — проведали отца и дедушку. Мать едва дошла, все останавливалась, отдыхала.
— И за могилками больше нет сил ухаживать, — жаловалась она сыну. — Уже и отец твой стал сниться мне каждую ночь. Войдет в дом, встанет возле постели и толкает меня потихоньку в плечо: «Варя, проснись… Варя, вставай…» Я будто бы проснусь, сяду, смотрю на него, а он ко мне с упреком: «Вишь, спишь, а чтобы могилку мою убрать, на это у тебя времени нет!» Гляжу я на него, хочу сказать, что не времени, а сил уже у меня нет, но не могу молвить и слова. Вот так и сижу одна темной ночью… Ох, сынок, не дай боже до такого дожить!
— Ничего, мама, теперь все будет по-другому, — утешал ее Федько. — Вот подыщу в Полтаве квартиру, возьму вас к себе…
— Зачем мне эта квартира? Никуда я отсюда не уеду, — возражала мать. — Вон и Танюша и Оксен, спасибо им, забирали меня к себе. Только я тут помру. Если уеду отсюда, кто же тогда и приедет сюда? Кто поговорит с ним, развеселит, когда меня тут не будет? Он же, бедный, лежит там один-одинешенек, никто ему и словечка не скажет… Да и к Зиночке отсюда недалеко…
Вот так говорила мать, а Федько не знал, что ей ответить. Стоял, смотрел на заброшенную могилу отца, на потемневший дубовый крест и думал о том, что, может быть, мать и права. Сколько ей осталось жить? Может, у нее только одно и утешение, что сходит на могилу, поговорит с отцом!..
Мать тоже, очевидно, думала об этом — и на кладбище, и по дороге домой, и когда сели за стол пить чай.
— А помните, как я когда-то в этот самовар насыпал серы? — засмеялся Федько.
— Разве, сынок, можно такое забыть, когда мы чуть было богу душу не отдали? — улыбнулась она. — Навонял поганющей серой, словно в аду. До самого утра не закрывали двери…
— Папа тогда по всей Хороливке гонялись за мной с ремешком, — продолжал вспоминать Федько. — Загнали аж в речку. Я плаваю посередине, а они бегают по берегу, размахивают ремешком и кричат: «Плыви, иродов сын, к берегу, я тебе шкуру спущу!..»
— А как же тебя, Федя, было не бить! Отец порол тебя, и то ты проказничал на каждом шагу, а если бы не трогал, совсем бандитом бы вырос. А так, слава богу, выбился в люди… Если бы отец встал из могилы да посмотрел на тебя, вот обрадовался бы… И Зиночка встала…
— Что же, мама, слезами горю не поможешь.
— Знаю, сынок, знаю… Да я уже и не плачу…
А слезы все кап-кап!
На следующий день Федько подался в уком: мысль о том, что убийца еще ходит на свободе, не давала ему покоя. Еще вечером, ложась спать, пообещал матери:
— Я его под землей найду!
— Кого, сынок?
— Того гада, что Зину убил!
Мать ничего не ответила, только всхлипнула. Федько же, прожигая взглядом потолок, добавил:
