Снял с полки новую фуражку, тоже защитного цвета, подошел к небольшому зеркалу, вмазанному в стенку, долго примерял, стараясь надеть так, чтобы не выглядывал ни один волос, чтобы сидел тот «главный убор», как говорил дед Хлипавка, строго, по-деловому. Это пусть парни начесывают пышные чубы, чтобы выглядывали из-под картузов и шапок, пускай цепляют над козырьками красные цветы, — Володя этого делать не будет. Потому что он не просто сельский парень, у которого только и забот, что шляться по улицам да — кахи, чернявая! — затрагивать встречных девчат, а секретарь комсомольской ячейки, вожак молодежи, надежда и опора партии.
— Что это ты, Максим, в праздничную одежду вырядился? — спросила слабым голосом мать.
«О, снова Максим! — даже поморщился Володя. — Сколько им ни говори, сколько ни толчи, а они все равно — Максим да Максим!» Однако сдержался: мать больная, вот уже третий день, как не поднимается с постели, — горит голова, и жжет в груди. Должен был привести врача, того, который сегодня приедет из Хороливки читать лекцию.
— Да надо в клуб.
— А что там будет?
— Да разве я вам не говорил? Лекция, а потом кино.
Мать хотела еще о чем-то спросить, но закашлялась, надрывая грудь. Кашляла со стоном, даже слезы навертывались у нее на глаза, и Володя, преисполненный жалостью, ласково сказал:
— Потерпите немножко. Вот приведу доктора, он вас сразу на ноги поставит.
Мать, накашлявшись, долго потом не могла отдышаться, как старая, загнанная лошадь, пила из глиняной кружки воду, проливая ее на отвисшую сорочку. Напившись, с упреком сказала:
— Ох, сынок, замучил ты меня совсем!
— Чем же я вас замучил? — с досадой спросил Володя, зная наперед, что ответит ему мать.
— Что не хочешь позвать ворожку. Она уже давно помогла бы мне. А дохтур приедет пока, так меня лихорадка совсем скрутит.
— Не скрутит! — утешал мать Володя. — Доктор сегодня будет, я же говорил вам об этом! А вы точно маленькая, все цепляетесь за эти пережитки!
Мать лишь рукой махнула. И в кого, скажите на милость, такое беспутное, такое остистое удалось? У людей дети как дети, все больше хозяйством занимаются, все стараются, чтобы хлеб в хату, достаток во двор, а этот словно из-за угла мешком прибитый! Зануздает себя в эту портупею и носится по селу как бешеный: все комунию хочет построить! Хозяйские сыновья что где увидят, домой тащат, а этот готов с себя последнюю сорочку отдать для мировой революции. Еще в двадцать четвертом вытаскал из хаты всю муку. И на буханку хлеба, считай, не осталось. «Нельзя, мама, пролетариат с голоду пухнет, а мы тут желудки набивать будем!..» А когда вздумал перекрещиваться — боже мой! Не знала, куда деться от стыда. Ну, скажите, люди добрые, чем плохое имя Максим? И деда его, и прадеда звали Максимом, и, слава богу, ничего им от этого имени не было худого, прожили на свете, как и все люди. А этому чудаку, ишь, оно колючкой в боку застряло. «Хочу, мама, носить имя Ленина, который указал нам новый путь!..» — «Да разве, сынок, имя красит человека? И разве мало на свете хороших людей, которые носят разные имена! Так это ты каждый раз и перекрещиваться будешь? Да кто же вас тогда и различать будет, если все вы станете Володьками?..» Не послушался. «Это, мама, ваши пережитки за вас говорят, это с ваших глаз еще не упала пелена». А, чтоб тебя окутала эта пелена и не отпускала, коль ты уже родную мать слепой сделал!..
Или еще: я старая стала, сил — на грош, хата за молодой хозяйкой аж плачет. Да разве только хата? Вон и огород, и поросенок, и коровка, и куры — всему надо лад дать, за всем присмотреть. Сколько уж раз заводила с ним разговор об этом: «Видишь, сынок, какая я немощная стала, чуть что — и в постель, а хозяйству же рабочие руки нужны. Молодые, умелые руки. Ты хотя бы уже мне сказал, к кому думаешь сватов посылать?»
Вытаращит глаза, словно я бог знает какую-то чепуху сболтнула. «Каких еще сватов! Тут вон хоровой кружок организовать надо, а вы со своими сватами!..» — «Гарнизовуй, — говорю, — что хочешь, а о своей старой матери тоже не забывай. Думаешь ты жениться или так бобылем и будешь бродить, пока тебя все девки будут обходить десятой дорогой?» — «Не думаю, — говорит, — сейчас не думаю. И не уговаривайте меня, мама, и не просите, потому что сейчас ни за что не женюсь!» — «А когда же? — спрашиваю. — Когда же?!» — «После мировой революции. Вот как освободим пролетариев всего мира от буржуазных цепей, тогда я и приведу в хату невестку». — «Как же, приведешь, приведешь… Приведешь, только не в хату, а разве что на мою могилу…» А он только смеется. Еще и поет: «Мы мировой пожар раздуем!» — «Дуй, дуй, — говорю, — сынок, только гляди, чтобы губы себе не обжег! Огонь, сынок, такой: горит, куда ветер повеет. Да и кому они милы, все эти пожары! Тут одна хата загорится — от страха сердце замирает, а ты весь мир хочешь сжечь…» Еще сильнее хохочет, шалопай!.. «Это, мама, не такой пожар будет: в нем только буржуи сгорят!..»
