До этого Ляндер не хотел ничего знать, ничего замечать. Закрывал глаза на то, что живут они не по средствам и не на его скромную зарплату — по максимуму, который установлен для членов партии. Что все эти гуси и куры, рыба и крупчатка плывут в их дом из каких-то незаконных источников. Убеждал себя в том, что все эти людишки, которые вертятся вокруг его отца, о чем-то перешептываются, перемигиваются, вытягивая что-то из-под полы и пряча под полу, — просто-напросто хорошие знакомые отца, которые приходят к нему почесать языки. Но разве убедишь в этом безрассудного, непримиримого Гинзбурга, когда он обо всем этом узнает?
А может, уже и узнал?.. Ляндер даже вспотевший лоб вытирает при одной только мысли о возможности такой неприятности. Надо строго приказать папе, чтобы покончил со всякими гешефтами!
Ляндер нутром чувствует, что между ним и Гинзбургом все это не кончится по-хорошему. Рано или поздно, а кто-то из них полетит. Но только кто? В руках у Гинзбурга сейчас достаточно козырей, однако все ли эти козыри пойдут в игру? К тому же он, Ляндер, тоже не сидит сложа руки, он тоже запасается нужной картой…
Первый, самый крупный его козырь — дружба с председателем уездного Совета, который классового врага за сто верст нюхом чует. С Митрофаном Онисимовичем Путьком, который считает, что Гинзбург слишком уж нянчится с классово чуждыми элементами как в городе, так и на селе. Со всеми этими частниками, с кулаками, с так называемыми «культурными хозяевами».
— Ты пойми, товарищ Ляндер, каждый из них чертом смотрит на нашу рабоче-крестьянскую власть. Расплодим буржуев, как тех гнид, тогда попробуй избавиться от них!.. А я бы их сейчас, пока их еще не так много расплодилось, да к ногтю, к ногтю! Чтобы и следа не осталось! Что-то мне не нравится наш секретарь, очень, скажу тебе, не нравится. С этими середнячками вот так надо разговаривать! — изо всех сил сжал он кулак. — Надо с корнем уничтожать их, избавляясь от этой проклятой мелкобуржуазной собственности!.. Была бы моя воля, я с ними… А Гинзбург разные с ними фигли-мигли разводит, точно с избалованной девкой… Не верю я, чтобы это все шло из центра. Как ты думаешь, Соломон?
Ляндер охотно соглашался. Ляндер тактично поддакивал. И, выбрав удобный момент, будто между прочим, бросил еще один камушек в огород секретаря укома:
— Да и с вами он что-то не весьма считается…
— Не считается? — ощетинился Путько.
— А часто он советуется с вами, Митрофан Онисимович?
— Ну, мне это до одного места, лишь бы правильную линию проводил. А на остальное мне наплевать и растереть!
«Ох, не наплевать! Совсем не наплевать!» — прищуривал глаза Ляндер.
Не раз и не два вот так он разговаривал с Путьком. И теперь уже не проходит и дня, чтобы председатель уездного исполкома не звонил к нему:
— Трудишься?.. На посту?.. Ну, трудись, трудись, потому что на нас только и держится Советская власть. — И, кашлянув в трубку, добавлял: — Ты вот что, когда освободишься, заходи ко мне. Прямо в кабинет…
«Вот такие козыри есть у меня против тебя, товарищ Гинзбург! Посмотрим, чьи сильнее, чьи победят!»
А тут еще всегда благосклонная к нему судьба подбросила вот это убийство. Чем дольше думал об этом Ляндер, тем больше убеждался, что это не просто какая-то месть или убийство с целью грабежа… Здесь пахнет более серьезным. Очень серьезным!
Посещение отцом Диодорием покойного отца Виталия не осталось незамеченным. Слышали люди, как они ссорились, видели, как выбежал Диодорий из хаты, осыпая хозяина проклятиями, как вырвал с корнем молоденькую яблоньку. Все, все заметили люди! Даже то, что у отца Диодория живет какой-то подозрительный человек. Кто-то видел, как ночью в слуховом окне на чердаке светился огонек. Кто бы это мог быть? Ведь наш батюшка не курит! Кто-то слышал голоса, доносившиеся с чердака. Кто-то обратил внимание на то, что отец Диодорий в последнее время неохотно впускает к себе в дом прихожан, все норовит встретить на крыльце и выпроводить со двора. И уже какая-то старушка, какая-то великая достойница, какая-то божья свеча, под большим-большим секретом («Это только вам, кума, а больше никому!») рассказала всему селу, что «у нашего батюшки… живет какой-то праведник. А пришел он из святой земли — Иерусалима, от самого гроба господня. И за плечами у него два андела — левый андел и правый андел, а на лобике у него терновый венец, а вокруг головы сияние…».
