Миколе не надо было больше ничего объяснять. Тихонько вылез на крышу. Босые ноги так и поехали по скользкому железу, но он удержался, начал взбираться вверх, к трубе. А в это время в большой, просторной комнате допрашивали отца Диодория. Тот клялся: никого постороннего у него нет, хоть обыщите всю усадьбу, никого не найдете.
В комнату один за другим входили бойцы, коротко докладывали: «В кладовой ничего нет, в погребе не нашли…»
Тогда Ляндер спросил, впиваясь взглядом в отца Диодория:
— Может, и на чердаке никого нет?
Отец Диодорий заметно побледнел, но ответил:
— Клянусь богом, никого нет!
— Что же, придется проверить, — промолвил Ляндер. — А ну-ка, ведите нас, показывайте…
Тяжело, ох как тяжело подниматься отцу Диодорию по этой скрипучей лестнице! Творил про себя молитву о том, чтобы Микола убежал, чтобы его не застали на чердаке. И неожиданно остановился, обмер: постель! Остались же подушки, на которых спал Микола!
— Ну, чего остановился? — нетерпеливо спросил его Федько, который поднимался следом за ним.
Подталкивая отца Диодория, Федько, Ляндер и еще один боец взобрались на чердак. Двумя огненными глазами светят фонарики, движутся, ищут, и вот уже один из них добирается к тому месту, где была постель.
Отец Диодорий закрывает глаза: «Господи, сотвори чудо! Ослепи их, господи, не допусти гибели раба твоего верного!..»
— А это что?!
Удивленный возглас, который прозвучал над самым ухом отца Диодория, заставил его вздрогнуть всем телом. «Всё! Нашли!» Медленно открывает глаза и застывает, онемев от удивления. Освещенная двумя фонариками, на постели Гайдука лежит его дочь. Накрывшись до подбородка одеялом, она мигает ослепленными глазами.
— Как вы сюда попали, барышня?
У отца Диодория отлегло от сердца: бог услышал молитву своего верного слуги и спас его в последнюю минуту.
— Это моя дочь… — отвечает он за Верочку, окончательно овладев собой. — Моя Вера.
— Но чего она здесь?
— Она всегда спит на чердаке… Летом спит, — поправляется отец Диодорий.
— Почему же вы клялись, что тут никого нет? — все еще допрашивает Ляндер.
— Потому что вы заморочили мне голову и я забыл даже о родной дочери.
Теперь уже отец Диодорий, убежденный в безграничной милости божьей к его особе, молит, чтобы спас Гайдука. «Не о себе молю тебя, господи, а о нашем святом деле!..»
Господь и тут не отвернулся от него: хотя сотрудники ГПУ обыскали все подворье, но ничего не нашли.
Когда он проводил их за ворота, когда запер дверь и вошел в дом, перед ним, точно привидение, стоял Микола, — мокрый, грязный, с пистолетом в одной руке и сапогами во второй, он все еще, казалось, не верил, что смерть прошла стороной.
— Вы точно знаете, что они ушли?
— Да я же за ними, проклятыми, ворота закрыл и запер! — начинал уже сердиться отец Диодорий. — А ты где от них прятался?
— За трубой лежал. — И, сев на скамью, стал обуваться.
— Пойдешь? — спросил отец Диодорий.
— Пойду… И так уж чересчур загостился у вас…
— Погоди, матушка тебе хоть хлеба на дорогу даст.
Пока матушка ходила в кладовую за салом, хмурый отец Диодорий во все глаза глядел на Миколу.
— Чего вы так вытаращились на меня?
— Так, — ответил отец Диодорий. Походил по комнате, нервно ломая пальцы, потом остановился перед гостем, который сидел все еще на скамье, и, с трудом выдавливая слова, спросил: — Вера… к тебе ходила?
Микола долго не отвечал. Все поправлял сапоги, показывая покрасневшую шею. Наконец неохотно признался:
— А то к кому же…
Отец Диодорий даже покачнулся. До этого момента он лелеял надежду, что Верочка легла в эту постель, чтобы спасти его, своего отца. Обжигая глазами крепкую шею Миколы, он с ненавистью сказал:
— Не могли… чтобы по закону!
Микола поднял голову, точно волк, оскалил зубы:
— Какого еще закона вы от меня хотите?.. Я сам живу вне закона! Видели, как за мной охотятся? Окружают, точно бешеного волка… Поймают — убьют и зарывать не станут. Вот так где-то и сгнию в яру…
Поднялся, притопнул ногой, словно хотел убедиться, хорошо ли натянул сапоги, стал перед отцом Диодорием — широкоплечий, сильный, крепкий, такого так просто не собьешь с ног! — со скрытой угрозой сказал:
— А Верочку не смейте наказывать! Если бы не она, неизвестно, где бы мы с вами сейчас были. — И, внезапно осветленный теплым чувством, с незнакомым, кротко-печальным лицом, словно говорил сам с собой, добавил: — Любит она меня… Да и я ее, кажется, люблю… Вот настанут другие времена, вернусь хозяином, поведу ее под венец… Тогда, батюшка, и отчитаете нам все наши грехи — вольные и невольные…
Еще далеко было до вечера, когда Володя Твердохлеб стал собираться в клуб. Надел новый-новехонький костюм полувоенного покроя — гимнастерку и галифе, обул добротные ботинки на такой твердой кожаной подошве, которой и износа не будет. Опоясался портупеей — ремень туда, ремень сюда, — стал посреди комнаты, как картинка, как новый гривенник! Провел под туго затянутым поясом пальцами, еще раз пожалел о том, что так ему и не удалось выклянчить у Василя нагана. Если бы еще кобура с наганом на боку, Володя был бы совсем счастливым человеком!
