— И земля будет, — не поддавался Иван. — Это если бы раньше, при царе, росли бы мои сыновья нищими, а теперь — го-го!.. Теперь наша власть, она моих сынов в обиду не даст!
Приходченки росли дружными и смелыми, горой стояли друг за друга: как навалятся на кого гуртом, ты их одним кулаком, а они тебя двенадцатью. Даже предпоследний (самый маленький, еще в люльке), выставив из-под коротенькой рубашонки грязный живот, тоже лез вместе с братьями в драку — ткнуть противника и своим кулачком!
Каждую неделю Хведора водила детей в церковь. Самого маленького несла на руках. Выступала впереди всех, словно пава, пышная, краснощекая («Этой Хведоре родить — что яйцо снести», — с завистью говорили женщины), а за нею, взявшись за руки, цепочкой тянулись одиннадцать сыновей: старший — впереди, предпоследний — сзади, шагал вперевалочку, спешил, чтобы не отстать от других.
Еще не так давно Иван не вылезал из долгов — не так легко накормить с двух десятин этих птенчиков.
— И куда все это у вас девается, Иван? Вы же недавно смололи?
— Да смолоть-то смолол, только и мои касатики, спасибо им, не дремлют. Еще не успеет, простите на слове, вылупиться, а уже большую ложку хватает.
— Они и вас так съедят, Иван!
— Даст бог, не съедят, потому что я жилистый. Да еще если дадите в долг мешок пшенички, то я уж как-нибудь уцелею: кину им по куску — они про родного отца и забудут.
Вот так пошутит-пошутит да, глядишь, и идет с мешком за плечами домой.
Теперь Ивану легче: прирезала новая власть большой кусок поля, выделила коня и плуг, и Приходько сердцем прирос к комитету бедноты и его руководителю — Василю Ганже.
Вот и сейчас — стоит возле его хаты, будто просто так, случайно, оказался на этом дворе.
— Ты кого караулишь?
— Это ты, Василь! А я и не узнал. Вижу — движется какое-то чудище, бугай не бугай, а что-то на него похожее…
— Говори, зачем пришел, — нетерпеливо оборвал его Ганжа: он устал сегодня, хоть в сноп его вяжи, шел, мечтая поскорее нырнуть в постель.
— Кто? Я?
— Да ты же!
— А я так — шел и зашел. Стал и стою.
— А вот я тебе по затылку надаю, ты у меня и постоишь, — пригрозил Ганжа. — Ты что, другого места не нашел — глаза пялить?
— И чего ты, Василь, такой бешеный? — опасливо отступая от Ганжи, спросил Иван. — Как вернулся тогда из уезда, так будто кто тебе кольцо в губу вставил: все бу да бу! А нет того, чтобы по-людски поговорить!
— С тобою, чертом, попробуй по-людски… Говори лучше, зачем тут стоишь, а то, ей-богу, прогоню.
Иван еще дальше отступил от Ганжи.
— А сердиться не будешь?
— Чего бы это мне сердиться?
— Ну хорошо, скажу. Следим, чтобы твою хату не сожгли.
— Хату? — удивился Ганжа. — А кто ее может сжечь?
— Да откуда я знаю!.. Люди говорят, Василь, а уж как люди заговорили, так рано или поздно, а накаркают… Вот мы и решили: ночевать у тебя по очереди.
— Это, значит, чтоб вдвоем веселее гореть было?
— Вот-вот! — засмеялся Иван. — Так, может, в хату пустишь, а то в ногах правды нет?
— Что же с тобой сделаешь, заходи, спасатель!
В хате Ганжа засветил лампу, пригласил гостя сесть. Не спеша достал кисет, стал свертывать цигарку. Иван тоже засуетился, пошарил в одном кармане, хлопнул по другому, с досадой молвил:
— Вот же чертова жинка!
— Что там такое?
— И сказал же: «Насыпь в карман табаку», — так она подсолнухов насыпала… А чтоб тебе чертяка жару за пазуху насыпал!
— На моего.
— И чего мне так не повезло в жизни, Василь? — продолжал сетовать Иван, когда, свернув цигарки, они закурили от одной спички. — У людей жены как жены, а у меня черт с рогами! Я ей — стриженый, она мне — бритый. Вот так и любимся весь век, аж стены в хате дрожат… Вишь, подсолнухов насыпала. Знала же, чертяка рыжая, что я со своим больным зубом этих семечек видеть не могу, так нарочно насыпала!
— А может, и не знала, — вяло возразил Ганжа, — может, и не нарочно!
— Да как же, Василь, не нарочно, если я вчера в Хороливку к доктору со своим зубом ходил!
— Ну и что, помогло?
— Как мертвому кадило, — махнул рукой Иван. — Разве теперь доктора! Пол-Хороливки обегал, пока нашел доктора. Нашел, показываю ему зуб: «Поможите, говорю, а то и жить через него, распроклятого, не хочется», — так он и смотреть не захотел!..
— Не захотел? Ты ему, должно быть, ничего не принес?
— Да где же у дьявола не принес! — рассердился Иван. — Кусок сала на стол положил. Да он все равно не захотел смотреть. «Я, говорит, голубчик, доктор по ртам, да не таким, как у тебя. Гинеколог я». Да и выпихнул меня с моим зубом за дверь… Спасибо, хоть сало отдал… Василь, а гинеколог — это не по лошадиной части?
— Может, и по лошадиной, — равнодушно отозвался Василь.
— Эх, дурья ж я голова, не спросил! — загоревал Иван.
— Что, у тебя кобыла захворала?
— Да нет, слава богу, здорова. А ну как что случится, вот и не надо было бы искать!
Покурили, помолчали. Иван, все еще, должно быть, находясь под свежим впечатлением от своего путешествия в Хороливку, немного погодя поинтересовался:
— Василь, ты не знаешь, чего это городские бабы начали такие короткие юбки шить? Материи нет или распоряжение такое вышло?
