— Может, и распоряжение, — впервые усмехнулся Василь. — А что, очень короткие?
— Да как бы тебе сказать, не сбрехать — выше колена. И хоть было бы что показать, а то такие тощие, как поросята у плохого хозяина: сколько ты в него ни пихай, а он все ребрами светит. Гузенце такое, ну, ей-богу, в горсть вобрать, вскочит, наденет туфли на каблучках да и прыг-прыг перед глазами, хоть палкой отгоняй… Видно, похлебает пустого супа да и прыгает с большой радости, — сделал вдруг вывод Иван, презрительно сплевывая на пол.
Он помолчал, потом спросил:
— А скажи мне, Василь, когда наконец магазин у нас откроется?
— Скоро, Иван, — пообещал Ганжа. — Сам знаешь, что нам буржуи в наследство оставили — голод и руины. Так прежде чем что-то сделать, построить сначала надо.
— Так хоть бы керосину привозили, да мыла, да соли, — продолжал сетовать Иван. — Был вот я в Хороливке, думал новую косу купить, да где там, и не подступишься! Такую цену заломили, аж волосы дыбом стали. «Побойтесь бога, — говорю, — разве можно такую цену с живого человека лупить! Кто же вас, чертей, кормить будет, если вы мужику в руки косы не дадите? Будете один только бурьян косить да ворон ловить». А они еще и хохочут: «Ничего, мы найдем, что поесть, а ты у власти своей спроси, когда она свои ножницы сомкнет, вот тогда и косы подешевеют». — «Хоть бы они сомкнулись, — говорю им, — на ваших шеях!..» Плюнул и пошел без косы от этих спекулянтов.
— Будут и косы… Все будет, Иван, дай только время.
— Дай-то боже нашему теляти волка забодати, — отозвался Иван. — Оно бы и так можно было жить потихоньку… Войны, слава богу, нет, банды тоже как будто перевелись… Так продразверстка дышать не дает!.. Ты в уезде бываешь, что же ты им ничего не говоришь? Что они там себе думают?
— Думают, Иван, думают, — вспомнил Ганжа разговор с Гинзбургом. — И не только думают — готовят новый закон… — Какое-то мгновение он колебался: сказать или промолчать? А потом решил: сказать! От кого тут прятаться? — С нового урожая обещают твердый налог ввести. Собрал, обмолотил, сколько положено, сдал, а что осталось — делай что хочешь: хочешь — продавай, хочешь — сам съешь…
— Твоими устами, Василь, да мед пить…
— Ну, давай, Иван, ложиться, — перебил Приходьку Ганжа. — Не знаю, как ты, а я сегодня как будто цепом намахался.
— А если подожгут?
— Да бес с ними! — равнодушно откликнулся Ганжа. — Когда еще кто-то соберется поджечь, а я из-за этого всю ночь спать не должен?
— Так, может, я еще покараулю во дворе?
— А зачем его караулить? Как надумается, так и без тебя подпалит.
— Оно-то так, — согласился Иван и начал разуваться — готовиться ко сну…
Прошла одна ночь, и вторая, и третья. Комбедовцы приходили ночевать к Ганже, и хата стояла как завороженная: лихо сбивала на затылок соломенную шапку, смело сияла окнами. И Василь каждый раз, уходя из дому ранним утром, боролся с искушением похлопать ладонью по стене: мол, так-то, брат, видать, нас и огонь не берет!
А загореться все-таки должно было. Если люди начали говорить, то уж хочешь не хочешь, а рано или поздно надо было ждать пожара. Поэтому Ганжа не очень удивился, когда на четвертую ночь, как раз после первых петухов, пришлось ему, вскочив с нагретой постели, убегать из охваченной огнем хаты с сапогами и кожанкой в одной руке, с наганом в другой, на освещенный пожаром двор.
Василь стоял посреди двора, простоволосый (кепку забыл на лавке в хате, а теперь уже поздно было возвращаться за ней), весь обмытый подвижными красными бликами, метавшимися по его тяжелой, словно из бронзы отлитой, фигуре, и смотрел, как в яростно бушующем пламени корчилась, догорала его хата. Хотя первый осенний морозец уже погулял по земле, подышал на травы, покрывая их белым инеем, Ганжа не чувствовал холода: вокруг него, по всему широкому неогороженному подворью растекался черный, исходящий паром, круг, прогревал остывшую землю, высушивал мокрый спорыш. Ганжа стоял, не спуская глаз с хаты, и ему казалось уже, что это не огонь — огромный черный коршун прямо с неба хищно упал на хату, и рвет ее на куски, и терзает, взмахивает огненными крыльями, стремясь оторвать свою добычу от земли и унести куда-то за тридевять земель, в огромное огненное гнездо. На крышах соседних хат встревоженными аистами суетились люди, лили воду, натягивали мокрые рядна, перекрикиваясь друг с другом, и уже рядом ударилась в плач какая-то молодица, ей откликнулась другая — заголосили, как по покойнику, но Василь ничего этого не видел и не слышал. И только когда во двор ворвались запыхавшиеся комбедовцы — кто верхом на коне, кто пешком — и метнулись с ведрами, вилами, крюками к хате, Василь остановил их и угрюмо сказал:
— Спасайте соседние хаты. Моя уж и так догорит.
