— Товарищ Ляндер, именем Советской власти ты арестован! Будешь сидеть здесь, пока не выпустишь людей. А ну, убери руку! Руку!..
Ляндер отдернул от кобуры руку, прилип спиной к стене. Он рад был бы пролезть сквозь стену, лишь бы спрятаться от нагана, смотревшего прямо ему в живот зловещим черным глазом.
— Что тебе надо? — облизывая пересохшие губы, спросил он у Ганжи.
— Выпусти людей. Где список?
Не спуская завороженных глаз с нагана, Ляндер дрожащими руками расстегнул карман френча, достал сложенный вчетверо листок бумаги.
Положив наган на стол (Ляндер тотчас обмяк, опустился на стул), Ганжа прочитал длинный список, подумав немного, подчеркнул твердым черным ногтем фамилии Гайдука и Ивасюты:
— Этих двоих забирай, не жалко, а остальных освободи мне сейчас же!
Ляндер только кивнул головой — все еще не мог справиться с противной слабостью.
Через полчаса, отпустив перепуганных крестьян (каждый, выходя из каталажки, надвигал шапку на глаза и торопливо уходил отсюда — подальше от беды, пока начальство не раздумало), непрошеные гости готовились в дорогу. Все милиционеры — на конях — окружили Ивасюту и Гайдука. Оксен опустил голову, отдавая себя в руки божий, Гайдук же отыскал злыми глазами Ганжу, который вышел на крыльцо, закричал:
— Василь, бог тебя накажет за то, что измываешься над невинными!
— Ладно, ладно, паняй себе, праведник, там разберутся, — угрюмо ответил Ганжа, и Гайдук только сплюнул злобно в дорожную пыль.
На породистом коне — не конь, а картинка — к крыльцу подъехал Ляндер. Холодно козырнул, скупо бросил Ганже:
— Встретимся в укоме.
Ганжа тотчас представил себе кабинет Гинзбурга и особенно товарища Ольгу с ее грозно выставленной вперед грудью и тоскливо подумал: «Заест, чертова баба! Загрызет теперь насмерть!» И дернул же его черт поднять наган! Да еще на кого — на самого Ляндера!
В тот же вечер Василь напился. Пригласила его Марта ужинать — поймала возле сельсовета, когда Ганжа возвращался с поля: бродил как неприкаянный, пока не стемнело. Видно, долго караулила его, потому что замерзла, даже зубами дробь выбивала: дед Хлипавка не пустил ее в сельсовет.
— Нельзя… В нерабочее время не положено…
Услышав, что он будет в гостях не один, Василь уже не колебался. А почему бы и в самом деле не зайти, не посидеть со своими соседями, не разогнать горькие мысли, не согреть душу? Пусть там, в укоме, делают что хотят, а правда все же на его стороне, и, если бы этот Ляндер еще раз приперся в село и начал хватать направо и налево крестьян, он снова приставил бы ему наган к животу: выпускай, гад, невинных людей! «Ведь оттого, что он потом накажет меня, коммуниста Ганжу, Советская власть не пострадает, а если хватать вот так людей, не разобравшись, прав ли человек или виноват, — тогда и нашей власти конец. Убьете вы в крестьянской душе доверие к ней…»
— Где же хлопцы? — остановился Василь посреди пустой хаты.
Под матицей висит лампа, бросает свет на выбеленные стены и свеженамазанный пол, на стол с мисками и двумя бутылками с высокими затычками, на старательно завешенные окна, — увидел все это Ганжа, и уютно ему показалось в хате, тепло, так и лег бы на эти вот полати, устланные подушками и прикрытые клетчатым одеялом. Лег бы, раскинул руки, расслабил все мышцы тела, уставшего от жесткой постели из пожелтевших от времени газет, которые давят в бока, шелестят всю ночь, разгоняя сон.
— А и в самом деле, где же хлопцы? — забеспокоилась и Марта.
Она озабоченно прошлась по хате, заглянула под печь, под стол, будто надеялась увидеть там пахарей; пожала плечами, пряча от Ганжи разгоревшееся лицо. И Ганжа, сразу догадавшись, почему она смутилась, не ушел сердито из хаты, чего больше всего боялась Марта, а сказал только: «Ладно…»
«Ладно, Марта, не пришли так не пришли, побудем вдвоем. Такое настроение у меня сегодня, дорогая моя Марта, что не могу я идти в тот осточертевший кабинет и ложиться на старые газеты да слушать надоедливую болтовню Хлипавки, который с большого перепугу сегодняшнего заговорил бы меня до смерти, а печь натопил бы так, что к утру от меня остались бы одни головешки. Потому лучше я сниму свою кожанку да сяду к столу… Только полей мне сначала, Марта, на руки… Да не туда смотришь, молодица, не заглядывай мне в глаза, смотри лучше, куда льешь… Потом сядем к столу да выпьем этой чертовой самогонки, против которой мы вот уже не один год воюем — разбиваем аппараты, выливаем брагу, а она будто из-под земли бьет родником…»
— Где твои дети, Марта?
— Спят на печи, Васильку… Они нам не помешают, Васильку.
— Да уж, если ты решилась, сам черт не помешает, — соглашается с нею захмелевший Василь. — Не пришли, значит, пахари, Марта?
— Значит, не пришли.
— Так хоть выпьем за них, Марта, потому что я сегодня хочу напиться.
— Выпьем, Васильку, — покорно берет чарку Марта и налегает тугой грудью на Василево плечо. — Ой, держите меня, Васильку, а то я уже и без самогоночки пьяна!
А чертова лампа уже не светит — лукаво подмаргивает и начинает тихонько покачиваться, отчего у Василя еще больше шумит в голове.
