И сейчас его больше всего мучила мысль: жалеет ли Таня его? Почему она стояла так неподвижно, когда его уводили со двора, что означал этот застывший взгляд? За то, чтобы получить ответ на эти вопросы, Оксен отдал бы не один день своей жизни, об этом он и молился сейчас про себя.
Гайдук же злобно бегал по камере, грозил сухоньким кулачком в слепую тюремную дверь:
— Погибели на вас, проклятых, нет! Продали москалям Украину, голодранцы, а теперь и нас в яму толкают… Да мы еще посмотрим, кто кого! Еще увидим! Не таков я, Гайдук, чтобы меня голыми руками взять!..
К вечеру он немного утихомирился. Когда уже легли спать, тихо позвал:
— Оксен!
— Чего вам? — спросонья откликнулся Оксен. Он уже задремал, и в нем зашевелилась досада на старика: зачем так истязать себя?
— Я ведь в ту ночь у тебя ночевал. Слышишь, Оксен?
— В какую ночь? — не сразу понял Оксен.
— В ту, когда у этого нечестивца хата сгорела.
— У Ганжи?
— А у какой же еще собаки?
— Так это вы, дядька, хату его спалили? — Удивленный Оксен даже привстал, опершись на локоть.
— Не я, а бог! — сурово ответил Гайдук. Пошевелился сухонькой тенью, кровать только рип-рип, с накипевшей злостью добавил: — Думал, и он вместе с хатой сгорит, а вот же и огонь его не берет, распроклятого!
— Так это вы, значит, спалили?.. — промолвил задумчиво Оксен.
— Не твоего это ума дело! — отрубил недовольно Гайдук. — А ты так на допросе и скажи: мол, у меня ночевал дядька Гайдук — и конец! Потому как если мы не будем стоять друг за друга, нас комиссары быстро к стенке поставят!
У Оксена мороз пробежал по спине. Казалось, будто уже стоял, прижавшись спиной к нахолодавшей стене, босой, раздетый, а в грудь ему нацелились черные жала винтовок…
«Нет, нет, ты не допустишь, всемилостивый, безвинной погибели раба твоего! Ты спасешь меня, боже!» И так жалко себя стало Оксену — даже слезы закипели на глазах. А вместе с тем и загорелась злоба на Гайдука. Зачем было связываться с Ганжой, зачем было поджигать его хату? Сейчас их власть, их сила, — живи себе тише воды ниже травы, жди, пока что-нибудь изменится. А теперь и сам пропадает, и его в петлю тянет.
— Слышишь, Оксен? — требовательно звучит голос Гайдука.
— Да слышу, — неохотно отвечает Оксен. — Спите уж…
Но на старика словно нашло. Только Оксен, немного успокоившись, смежил веки, только стал окунаться в сон, как ему прямо в ухо ударил горячий шепот Гайдука:
— Оксен, ты еще не спишь?
— Да начал уже дремать… Спите и вы, дядька, скоро ведь утро.
— Да где у черта заснешь, коли я забыл сказать своим лоботрясам, чтобы дыру в хлеву залатали! — сердито отозвался Гайдук. — Сучок в доске вывалился, и там такая дырка — кулак твой пролезет! А ну как кабанчик попадет в нее ногой — пропадет, ногу сломает! Ох ты господи, что же теперь делать?
— Да уж ждите, пока выпустят…
— А если скоро не выпустят? Хоть бы старуха приехала, так я бы ей сказал, а то пропадет кабанчик ни за понюшку табаку! — продолжал горевать Гайдук. — Собачьи эти головы только об улице и думают, если сам недоглядишь, все по ветру пустят… И как это я забыл им сказать?
Долго еще расстроенно бубнил Гайдук, беспокоился о кабанчике, а Оксен молчал — снова задумался о своем. О хозяйстве не горевал, Иван, слава богу, пошел в деда, за всем присмотрит, всему даст лад. Только Таня стояла перед его глазами, занимала все его мысли…
Думал о ней и не знал, что Таня собирается в дорогу. Еще вечером пришла к ней Гайдучиха. Скорбно подняла глаза, прошелестела тонкими губами:
— Собираюсь завтра проведать своего. Может, с нами поедете?
Таня тотчас же подумала о матери: надо навестить ее, узнать, как живет, как здоровье. Обрадованно вспыхнула, протянула к старухе худенькие руки.
— Поеду!.. Непременно поеду!.. Остановимся у моей мамы, там есть где переночевать!..
Гайдучиха подозрительно посмотрела на молодую женщину: чего это она так радуется? Муж в тюрьме, а она вся светится от радости. И старуха неприязненно промолвила:
— Так завтра в обед и поедем. Прощевайте.
Таня проводила ее за ворота. Чувствовала себя немного неловко за эту невольную вспышку радости, пыталась убедить себя, что едет только к мужу, но ничего не могла поделать с собой…
В тот же вечер она начала собираться в путь. Затеяла испечь свежий хлеб и пирожки — отвезти передачу Оксену. Она привыкла за этот месяц к тому, что на стол никогда не подавали свежего хлеба: мол, меньше съедят. Но теперь Оксен в тюрьме, ему стыдно было везти черствый. Помогала ей Олеся. Ласковая золовка с первого же дня приросла сердцем к своей молоденькой невесточке, ходила за нею, как за малым ребенком. Уже на другой день после этой печальной свадьбы, когда Таня сидела в своей комнате, боясь показаться на люди (Оксен поехал провожать гостей), Олеся тихонько приоткрыла дверь, просунула милое, приветливо улыбающееся лицо:
— Таня, можно к вам?
Таня, вспыхнув от неожиданности, только кивнула головой. Она едва сдерживала слезы, сидела, как несправедливо обиженный человек, стыдилась глянуть в сторону кровати, которая нахально лезла всем в глаза.
