Галлагер с упорством Хатико ждал ответа от сабмиссива несколько дней, заглядывая в голубые глаза и ища в них нужные буквы, в моменты отчаяния уже готов был пойти на хитрость и приказать Милковичу ответить, но каждый раз сдерживал просьбу на языке, боясь услышать «нет».
А Микки не спешил убедить его в обратном.
Напрягаясь каждый раз, стоило только Йену заговорить хотя бы на отдаленно затрагивающую чувства парня тему, брюнет спешил покинуть комнату или, если за окном уже мерцали звезды, перевести разговор в другое русло, но чаще – внимание рыжего на свой член и губы, никак не желая удовлетворить эмоциональные потребности своего Дома.
Нет, Микки стонал также громко, кричал также хрипло и просил также отчаянно, но секс в их паре постепенно превратился в простой физический процесс, лишенный необходимых эмоций и дополнительных ощущений ментальной связи, пряча от Галлагера за пластиком метку саба, способную рассказать о чувствах того гораздо красноречивее холода взгляда голубых глаз и плотно сжатых губ, не желающих произносить сокровенные слова.
Ждать которых со временем Йен перестал.
Решив, что молчание Милковича может обозначать лишь одно, Доминант смирился с тем, что брюнет не готов признаться ему, и постарался забыть о собственном признании, надежно похоронив под ребрами надежду услышать от Микки заветные десять букв.
Даже не подозревая о том, что сабмиссив уже несколько раз пытался прошептать в темноту их, предварительно убедившись, что рыжий крепко спит и не слышит его никчемные заикания вместо простого предложения.
Милкович давно уже понял и дал определение испытываемым к Йену чувствам, но открыто заявить о них Дому почему-то не мог.
Он говорил «люблю» лишь двум людям в своей жизни, и ни одного из них сейчас с ним не осталось: маленький Микки шептал три слова в мамины волосы, подолгу высиживая на руках женщины, дарившей мальчику ласковую улыбку в ответ, навсегда запечатлевшуюся в воспоминаниях об умершем родителе; а на похоронах ее, едва сдерживая слезы в покрасневших голубых глазах, Милкович обещал сестре, что отныне он будет любить ее за двоих, но на следующий день и Мэнди исчезла.
И теперь, понимая, что Галлагер стал третьим в этом коротком списке, он просто не мог заставить себя произнести это слово, безумно боясь потерять и его тоже, хоть признаться в подобном страхе даже самому себе не желал.
– Мик, сегодня утром…
– Есть чё пожрать? – перебил рыжего Милкович, не позволяя вновь вернуться к старой теме, понимая, что позднее время суток лишит его возможности к бегству.
– Может, хватит уже? – но, кажется, Галлагер сегодня был настроен решительно – вырастая напротив брюнета, Доминант обхватил плечи саба и аккуратно встряхнул его, заставляя посмотреть в зеленые глаза. – Хватит бегать от меня, Микки, – выдохнул Йен, желая поставить точку в этой игре в прятки. – То, что я сказал в больнице…
– Бля, я жрать хочу пиздецки, давай потом, а? – попытался снова уйти от разговора Милкович.
– Это ни к чему не обязывает тебя, Мик, – но решительность в голосе рыжего дала понять, что никакого «потом» не будет. – Я не прошу от тебя признаний и не жду, что ты ответишь мне тем же, – говорил он, тяжело сглатывая.
Просит. Ждет.
–То, что произошло в тот вечер, позволило мне понять и принять это, и я не могу больше молчать: я люблю тебя, идиот, и ты с этим уже ничего не сделаешь, – теряя голос за неуверенными хрипами, проговорил он, отпуская сабмиссива и разворачиваясь в сторону выхода, желая покинуть комнату, прежде чем Милкович ответит что-либо. – Просто смирись с этим, ладно? – обернувшись в дверях, попросил он, нежно улыбнувшись замершему посреди комнаты парню. – И, если ты не чувствуешь ко мне того же…
– Блять, сука, какой же ты мудила, а, – вновь перебил его брюнет, закатив глаза под веки.
На внутренней стороне нежной кожи находя, наконец, необходимую смелость и решительность:
– Я тоже тебя… Ага, – выдал он сакраментальное, изменив признание на свой лад, но чувствуя в себе силы повторить его уже полностью, стоило только голубым глазам заметить вспыхнувшую искру в изумрудных, обладатель которых уже спешил вернуться в комнату.
***
– Ну, что ты, блять, пыришься-то на меня? – поворачивая голову к Йену, лежавшему рядом, подпирая голову рукой и рассматривая профиль Микки, поинтересовался сабмиссив, чувствуя в измученном сильнейшим оргазмом теле дикую усталость и желание отрубиться.
– Шрамы почти не видно уже, – улыбнулся Галлагер, оглаживая подушечками пальцев контуры тонких полосок на его лице, едва заметно отличавшихся по цвету от основного оттенка.
– И хуйню эту снимут через неделю, – поделился радостью Милкович, приподнимая руку в бандаже, избавиться от которого брюнет надеялся еще на этих выходных, но врач настаивал на дополнительной неделе носки.
– Люблю тебя, – не смог удержаться рыжий, целуя покрытый мелкой щетиной подбородок, заранее предвидя ответ:
– Ты заебал уже со своими нежностями, – проворчал Микки, отворачиваясь от Дома, удобнее устраиваясь в теплых объятиях, обещающих крепкий сон до утра.
