Но существовало условие – если квартиросъемщик и часть членов семьи выезжает в связи с переводом на место работы в другой город, то… они обязаны сдать старую квартиру!
Однако, если в ней остается часть семьи, то существовал порядок, когда в виде исключения квартира могла остаться тем, кто в ней остается проживать.
Вот этим я и хотел воспользоваться… Я хотел обеспечить Варьке идеальные условия – чтобы она была и счастлива, и спокойна. Ведь беспокойства в нашу жизнь привносят прежде всего бытовые неурядицы.
Таков был план. И что от него осталось? Мы слишком рано н а ч а л и.
И я впервые не знал, что мне делать – как поступить? Ведь нельзя сейчас мне самому делать предложение – я же говорил ее родителям, что Варе нужно прежде всего поступить в институт! И дал понять, что предстоит подождать.
А теперь? Что было делать теперь?
Но проблему и на этот раз, даже и не желая этого, решила сама Варька.
Мы сидели на кухне в доме Рукавишниковых. Было воскресенье.
Окно было открыто, и ветерок ласково шевелил шторы, врываясь в комнату, гулял по ней, овевая нас.
Я и Людмила Олеговна сидели возле стола. Она только что закончила стирать, в тазу лежали мокрые простыни и пододеяльники, которые нужно было вывесить во дворе для просушки.
Варвары не было – она пошла в магазин.
Было это числа 15 июля, дней через десять после того, как ее привезла ко мне в Барнаул Юля.
– Не знаю, Толя, что и делать… Не поступит она ни в какой институт! Она кроме вас, ни о чем не думает. Спасибо хоть, теперь подруга у нее появилась, Юля. Варька ей звонит, Юля ей звонит… А в остальное время Варвара после работы все в окно смотрит – высматривает почтальона. Письма от вас ждет.
– Не знаю… По-моему, она всем довольна, и учебники вон читает…, – мне было хорошо в полумраке кухни, и я лениво цедил слова.
– Так это сейчас! Это же вы приехали!
Дверь хлопнула, Варька ворвалась в кухню с сумкой в руках. Глаза ее горели, ветерок шевелил волосы на голове и лбу, она раскраснелась и была жуть, как хороша!
– Мам! Хлеба пока нет, привезут через час, я потом схожу! Где белье?
Она схватила таз и потащила его к выходу.
– Ну, видите? – Людмила Олеговна показала на дверь пальцем. – Цветет и пахнет! Это, Толя, потому что вы здесь! А стоит вам уехать в центр Боговещенки к друзьям, она меняется на глазах – учить не может, ходит по комнатам и все в окно вас высматривает. Увидит – на лице улыбка, и сразу к столу, за учебник… Вы приходите – она «зубрит». Ну, какой институт? У нее, Толя, глаза делаются больные, как вы только за порог ступите.
Разговор принял нежелательный характер, но тут за окном во дворе раздалась бодрая песня:
Я вскочил с места и подошел к окну.
Варвара не просто развешивала белье. Она приплясывала, она скакала по двору в такт собственной песне, она тыкала пальцами в разные стороны.
Рядом со мной пристроилась Людмила Олеговна. Мы облокотились на подоконник и принялись наблюдать живописную картину.
Варька скакала, крутилась вокруг себя, размахивала руками и ухитрялась прищепками ловко закреплять развешиваемые на веревке простыни.
Книксен с приседанием с наклоном в нашу сторону.
– Ну, Толик, что с ней делать? Вы видите? Это она так радуется… Кстати, Толя, что это за песня такая?
– Моя это песня! Я ее не собирался исполнять, но когда однажды Варька при мне принялась целоваться с одним типом, я ее спел! Откуда она слова взяла? Наверное, у меня стащила со стола, когда приезжала, я как раз над репертуаром работал для Юльки…
– Толя, а вот Юля… Она хорошая девочка?
– Очень, Людмила Олеговна! У нее в жизни была трагедия, но мы об этом не говорим.
– Толя, мне показалось, что Юля вас…, или…
– Это вам показалось, Людмила Олеговна! – отрезал я.
За окном тем временем раздавалось:
