Ну, а на длинных ногах в капроновых чулках – модельные туфли-лодочки на высоком каблуке.
А на голове – что-то невероятное из копной уложенных золотистых волос.
Ну-у, мне следовало догадаться! Белоперов ведь грезил Рукавишникой, был влюблен в нее.
«Как это он ее уговорил прийти? – подумал я. – Она, говорили, на Ратика внимания не обращает? А впрочем – мне-то что?»!
– К столу, к столу! – тем временем запел Ратик. Он, придерживая под локоток Рукавишникову, провел ее к почетному месту во главе стола.
Это, значит, мы все тут суетились, готовились, чтобы он мог блеснуть перед Рукавишниковой, которая палец о палец не ударила, новогодним столом и убранством!
Начались проводы Старого года.
Мы выпивали, кушали, смеялись. Даже я на какое-то время забылся. Коктейль наш всем понравился.
И все чувствовали себя раскованно, даже приглашенные девочки. Поначалу они стеснялись: все-таки компания была новая, да и выпендривались ведь мы, и все это было очень непривычно для них. Эти цветные лампы, наши лозунги.
Но постепенно, по мере того, как мы все поднимали тосты за любовь, за наших девочек, за приближающийся Новый год, скованность проходила, и скоро одна из девчонок, которая, судя по тому, что ее посадили рядом со мной, должна была быть моей подругой на сегодняшнем празднике, пригласила меня потанцевать.
– Толя, ты не тушуйся! – шепнул мне на ухо сидевший по другую руку Валерка. – Я тебе девочку лично подбирал!
Мы танцевали с Любой (так звали мою партнершу по танцу), о чем-то говорили. И тут я обратил внимание, что на меня неприязненно смотрит Рукавишникова.
Она была хороша сегодня! Тогда у девочек было модно густо мазать тушью ресницы и сильно подводить глаза черным карандашом. А вот Варвара – у нее голубые глаза были лишь слегка обведены черным, тени под глазами были какого-то розоватого оттенка, и мастерство в нанесении косметики было, конечно, на голову выше, чем у остальных девочек.
«Чего она злится?» – подумал я.
Тем временем танцевали уже все. Даже Ратик уговорил выйти из-за стола Варвару, и теперь пытался во время медленного танца прижать Рукавишникову к груди, но Варвара отталкивала его.
Затем загремел твист, и мы отплясывали вовсю, не боясь никого. Этот танец был запрещен у нас, как десятилетием раньше – был запрещен рок-н-ролл. То есть на танцах твист танцевать было нельзя – сразу выведут с танцплошадки.
Тем временем приблизилось заветное время, и мы принесли из сенок холодные бутылки с шампанским.
Мы, пацаны, надели кожаные перчатки, темные очки, я – надел поверх перчатки на безымянный палец кольцо с рубинового цвета камнем.
Вылитый американский гангстер, блин!
Это и были последние части нашего новогоднего облачения. Теперь мы были готовы к встрече Нового, 1966. года!
А вскоре погас свет.
Ратик тут же зажег свечу и мы принялись быстро откупоривать бутылки с шампанским. Радиола, переключенная на прием московской радиостанции, должна была начать передавать сигналы точного времени. Когда свет загорелся, как раз били куранты кремлевской Спасской башни. В момент последнего удара мы и соединили бокалы с возгласами: «С Новым годом!»
Свет, как и обещал нам наш друг Бериков, он выключил в момент наступления Нового года. Ему не повезло – он дежурил в эту ночь на районной электроподстанции, и таким вот образом обещал нам высказать свое негодование!
– Я же говорил, что Новый год мы не пропустим! – смеялся Чернявский.
Мы веселились, ели, пили и танцевали. Мы были беззаботны, радостны, и уже забыли, что это – наш последний Новый год вместе… Нам было так хорошо!
Даже я перестал думать о своих огорчениях. Я прижимал во время танца к себе Любу, мы болтали, хохотали. На какое-то время я выпустил всех остальных из виду. Да и все остальные – друг друга тоже.
Мы были юными и нам было так хорошо! И постепенно мы сняли и перчатки (в них рукам было жарко!), и очки (в полумраке сквозь темные стекла было плохо видно происходящее).
Но так хорошо, как оказалось, было не всем…
В разгар веселья, примерно часа в три – три с половиной из спальни донесся шум, громкие голоса.
Мы остановились, кто-то снял иглу звукоснимателя с пластинки, и наступила тишина.
Потом распахнулась дверь и через нее из спальни выскочил взъерошенный Ратик. А в глубине покинутой им комнаты раздавался гневный голос Рукавишниковой, потом послышался звук разбиваемого стекла – Варвара, скорее всего, швыряла на пол бокалы с вином.
Потом раздались звуки плача.
– Девы, вперед! – скомандовал Валерка нашим партнершам из медучилища.
Рукавишникова долго не успокаивалась. Потом наступила тишина, и вскоре кто-то вновь включил радиолу. И веселье продолжалось.
Ну, а какого черта, блин! Ведь Новый год, елки-палки!
И мы вновь танцевали, выпивали и закусывали. А потом кто-то подошел сзади ко мне и тронул за плечо.
Я обернулся – сзади стояла Рукавишникова.
– Можно тебя, Толь? – негромко сказала она. В атмосфере гремевшей музыки ее услышал только я.
Ну, и сидевшая рядом Люба, конечно.
Я встал, глядя на нее.
