– Пойдем, выйдем в прихожую! – попросила она, беря меня за руку. Рядом зазвенело что-то упавшее на пол – это Ратик уронил из руки бокал с шампанским.
– Толик, проводи меня, пожалуйста! – Варвара смотрела на меня с мольбой, а я стоял, и не знал, что делать?
Она была девушкой Ратика – по крайней мере, на сегодняшнем празднике. У нас нельзя было уводить девушку друга – не по-мужски, не по-дружески, знаете ли!
– Ну пусть Ратик тебя проводит! – неуверенно сказал я. И попытался освободить свою руку из ее.
– Нет, – глаза ее стали наполняться слезами. – Нет. Если ты не согласишься – я пойду одна!
Она жила далеко – до поселка Заготзерно была идти около часа, километров пять. Одна, ночью – я, конечно, не мог отпустить Рукавишникову.
– Ты одевайся, Варь, а я сейчас приду! – сказал я.
– Нет, не уходи! – она схватила меня уже обеими руками. – Пожалуйста!
– Варь, я не один! – сказал я. – Любу кто-то должен проводить, как ты думаешь?
– Да, конечно… – ее голос как-то потух. – У тебя ведь здесь твоя девочка.
– Да не моя она девочка! Но она была со мной, значит, я за нее отвечаю!
Я зашел в комнату. Нашего исчезновения никто, кроме Белоперова, даже не заметил. Я похлопал по плечу Миута, танцевавшего среди остальных, и сказал ему на ухо:
– Валер, проводишь Любу!
– Ну, ты чо, блин… – заныл Валерка. – У меня же…
– Проводишь, я сказал! Я тебя не просил приглашать мне девчонку! Так что – не вздумай одну Любу бросить!
– Ладно! А ты сам куда?
Он был-таки самым опытным среди нас – ему хватило мельком брошенного взгляда и он сразу все понял.
– Чо, Рукавишникова, что ли?
Я лишь молча пожал плечами.
– Ну, ты не теряйся! – напутствовал меня Валерка.
– Давай туфли! – сказал я Варваре, снимая свои и укладывая их в сумку.
Мы переобулись, потом я помог ей надеть пальто и надел свою «москвичку».
Мы шла по улице Гаражной, прямо посреди пустой проезжей части – ни одной машины не было видно. Шел крупный новогодний снег, в свете горевших уличных фонарей снежинки медленно, кружа и раскачиваясь в воздухе, опускались на землю и на нас.
На белой шали Рукавишниковой их не было видно, а моя шапка, наверное, напоминала шапку Деда Мороза.
Было тихо. Лишь скрипел под подошвами Варвариных сапожек и моих ботинок снежок. Да сзади раздавался мат Белоперова.
Он шел в полусотне метров за нами, матерился и бросал в нас бутылкой. Бросит, дойдет до нее, поднимет – и снова бросает. И так опять и опять.
Пока мы не дошли до улицы Центральной и не свернули направо, на шоссе на Патриотово. Только после этого Ратик отстал.
Когда минут через пятнадцать мы свернули на дорогу, ведущую к вокзалу, я спросил Варвару:
– Рукавишникова, ты зачем пришла в нашу компанию, если тебе Ратик не нравится?
Она повернула голову и посмотрела на меня.
– А я пришла в вашу компанию вовсе не из-за Ратика, – сказал она.
Мы шли по темному шоссе, здесь, за поселком, оставшимся слева, дул небольшой ветерок, и снежинки летели, обгоняя нас.
Рукавишникова, ухватив покрепче меня под локоть, вдруг прижалась ко мне и шепнула на ухо:
– Я тебя ровно в шесть часов поцелую, только пожалуйста, проводи меня до дома!
– Я и не собирался бросать тебе на вокзале! – сказал я.
Предложение меня насторожило. Если у нее никого нет дома, это могло закончиться по-всякому…
Мы молчали. Она так и прижималась к моему плечу, а ее шаль при ходьбе щекотала мне щеку.
Когда через полчаса мы подошли к ее дому с темными окнами и остановились возле калитки ограды, я сказал ей, доставая свои туфли из сумки:
– Ну, целуй, и я пошел! – И подставил ей щеку.
– А сколько времени? – спросила она.
Я достал спички и зажег одну из них. Не ее часиках было без двадцати пяти минут шесть.
– Я обещала в шесть часов тебя поцеловать, хочешь – жди!
Она выхватила из моих рук сумку со своими туфлями, открыла калитку, заскочила во двор и уже с крыльца крикнула:
– Я выйду ровно в шесть!
И заскочила в дом. А я плюнул в сердцах, засунул по туфле в боковые карманы и, глубоко погрузив руки в нагрудные карманы своей «москвички», побрел домой.
Когда я пришел – было уже половина седьмого утра.
Дедушка с бабушкой спали в зале, родители, по всей видимости, еще не пришли из кампании, в которой встречали Новый год.
Я побарабанил в дверь, дедушка вышел и открыл мне.
Я лежал в постели, и жалел сам себя. Я был одинок, одна моя девушка не приехала ко мне, другую – сейчас провожал Миута.
«Я не хочу жить! – думал я, засыпая. – Так жить невозможно! Я хочу, чтобы у меня все изменилось к лучшему! А иначе – лучше уж умереть»!
Вот с такой глупой мыслью я и заснул.
А за окном шел новый, 1966, год.
В тексте романа использованы стихотворения С. Есенина, Ю. Энтина, Б. Окуджавы, а также тексты песен исполнителей русского шансона:
С. Михайлова,
А. Малинина,
М. Шуфутинского,
В. Петлюры,
Т. Тишинской,
Т. Кабановой,
И. Слуцкого,
А. Дюмина,
и др.
январь 2007 г./январь 1966 г.
Этот год был для меня особо значим – я готовился через год выйти на пенсию.
