– Надь, ну не капай на мозги, ладно? Сам думаю, что вместе с вами было бы веселей!
– И хорошо! – И Надька на мгновение прижалась ко мне упругой грудью, а потом отпрянула и засмеялась.
Это ничего не означало – шутили мы так с ней! Могли и поцеловаться, шутя, без эмоций!
Танец закончился.
И мы еще долго беззаботно танцевали, болтали, шутили. Мы любили друг друга по большому счету, и были очень дружны.
Вечером на следующий день мы были в кино.
Перед началом сеанса я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Поискав глазами, и сумел «зацепиться», не взирая на то, что она торопливо повернула голову. Это была незнакомая мне женщина. Потом, выходя из зала после окончания сеанса, я ее рассмотрел – у нее было некрасивое лицо. Даже не так – некрасивой была кожа. Сероватого оттенка, неровная, как бы в оспинах. Глаза, нос, губы были вполне миловидны, волосы – пушистые, темные, длинные, волной падали на плечи из под песцовой шапки.
Она вообще была одета небедно – светлое пальто с песцом, кожаные сапожки.
На вид – лет двадцати пяти-тридцати. И я ее раньше как-то не замечал.
– Кто это? – спросил я у наших дев. Мы шли вчетвером, а чуть впереди – эта дама.
– Это Жанна Игоревна, – сказала все знающая Нелька. – Преподавательница из медучилища. Вы-то с Миутом должны ее знать – считай, почти что сами студенты медучилища.
Она все еще злилась на нас с Валеркой за Новогоднюю ночь, проведенную нами вместе с девочками из училища. Боговещенка – маленький поселок, и я уверен, что все, кто хотели знать, уже знали все подробности нашей праздничной ночи. Включая и скандал с Рукавишникой.
Варька, кстати, тоже была в кино, смотрела на меня украдкой, и сейчас шла в толпе зрителей где-то впереди.
– А ты откуда знаешь эту Жанну Игоревну? – перевел разговор «на конкретику» я.
– Она после мединститута приехала к нам преподавать. А потом разводилась с мужем, и мой отец был ее адвокатом на суде. У нее здесь родители и кажется, маленький сын.
Через день мы с Миутом и моей мамой провожали наших дедов в Казахстан. Через нашу станцию проходил поезд «Барнаул-Днепропетровск», на нем они и уезжали от нас.
Наша с Миутом задача была погрузить в багажный вагон поезда дедов сундук.
Сундук был большой и тяжелый. Дубовых досок, размером примерно метров эдак 1,5 х 1,0 х 1,0. И весом – килограммов 65—70.
Между прочим, когда-то на нем спал я. Я родился в Азербайджане, и в возрасте 3—7 лет вот на нем и спал.
А теперь в сундуке были все пожитки моих дедов…
Мы с Валеркой справились с задачей – погрузили сундук. А когда подошли к вагону, я успел только расцеловаться с дедами, и они сели в тронувшийся вагон. Мама всплакнула, но я сказал:
– Мам, ну что ты? Они ведь не навсегда едут, да и мы будем к Гале ездить!
Галей звали мою тетку и мамину сестру.
Ну, а на следующий день я вышел часиков в 12 из дома и направился «пошариться» – погулять по улице. Хотя какой черт «погулять» – на улице было холодно и мела поземка!
Но я, подняв воротник «Москвички», упорно шел сквозь ветер по улицам, заходя в магазины.
Честно говоря, я искал Рукавишникову. Ведь если меня не обманывала интуиция, как вот я Варьку сейчас – так и она должна была искать ну, как бы случайной встречи со мной. В кинотеатре я заметил – она сидела примерно на нашем ряде, но у противоположной стены зала, и смотрела больше в нашу сторону, чем в сторону экрана.
Вы скажете – а школа? Так ведь каникулы, блин, последние школьные зимние каникулы нашей жизни…
Поэтому, думаете, я один шатался по улицам? Щас! То и дело я сталкивался с ребятами из нашей школы – старшеклассниками. А младшие, не смотря на пургу, носились по улицам, проваливаясь в глубокие сугробы на обочинах, и что-то верещали, кричали…
Я здоровался со встречными, уклонялся от приглашения «пойти и принять по маленькой за Новый год», и вспоминал вчерашнюю встречу с будущими эстрадными коллегами.
Был вечер, родители ушли в кино на 19-часовый сеанс, и никто не мешал встретиться у меня дома мне, Борьке-Бульдозеру, Женьке-Моцарту и девчонкам.
Я изложил им свою задумку. Потом притащил в гостиную магнитофон (естественно, не «Панасоник») и, включив его, проиграл несколько песен. Которые планировал подготовить с ребятами к исполнению.
– Не, ну чо, – сказал Моцарт. Мы смотрели на него с надеждой – от него зависело все. Он должен был стать нашим аранжировщиком – адаптировать музыку магнитофона к исполнению на баяне и гитарах. – Сделать можно. Ты, Толян, ритм будешь задавать, Борька – соло-гитара, ну, а я обеспечу мелодический рисунок… Нам бы ударника еще…
– А если девочки на маракасах будут шуршать? – спросил я. – Ну, вместо ударных?
– А где мы возьмем маракасы?
– Сделаем! – сказал я. – Купим четыре больших «калейдоскопа», стекляшки из них вытряхнем, насыплем внутрь горох. Примитивно, конечно…
– Да ерунда! – загорелся Моцарт. – Мы же не на конкурс исполнителей собираемся, а на Бродвее играть! Сойдет!
– Мы не хотим на маракасах шуршать! – заявили в один голос девчонки. – Мы тоже петь будем!
