– Не будете! – отрезал я. – Подпевать можно, голосовой фон создавать: «А-а-а-а» там, и тому подобное. Можете танцевать!
– Танцевать? – Галка задумалась. – Толь, включи музыку!
Я включил магнитофон. Голос Михайлова запел: «Покраснела рябина, посинела вода…», а Галка…
Она встала перед нами, подняла над головой тонкие руки и соединила кисти кончиками пальцев. И вдруг стала томно изгибаться, и словно бы волна пошла по ней вниз от головы – к ногам, и обратно.
«Вот зараза!» – подумал я, и тут… Рядом к Галке пристроилась Валюха, и, глядя на меня, принялась тоже изгибаться, держа руки над головой… А вскоре обе девчонки, наблюдая друг за другом, двигались почти синхронно, а я, смотря на них, вдруг живо вспомнил двухтысячные годы и тех, еще не родившихся, девчонок, что будут работать в подтанцовке на сценах…
– Стоп! – сказал я. – Запоминайте, и выучите, дома вместе будете тренироваться, если хотите танцевать. Но маракасы все равно на вас.
– Хорошо! – в один голос сказали они, а я принялся показывать основные движения «подтанцовывающих», насколько я их запомнил.
– Вот это передвижение назовем «один – три», это – «один – четыре». А это «два – четыре», запоминаете?
– Конечно… – Девочки тут же пытались повторять движения, переступая ногами, и что-то у них получалось хорошо, что-то – пока не очень. Но я видел – у них получится!
И, представив нашу группу на Бродвее, я мысленно захохотал от восторга – настолько это должно было зрителей впечатлять!
Вот с этой мыслью я почти что «лоб в лоб» и столкнулся с Рукавишникой.
Я шел «под ветер», а она – «на-», и поэтому я рассмотрел ее хорошо.
На ней была все та же белая шаль, светлое пальто с беличьи воротником, а на ногах сегодня – белые женские «бурки» – войлочные сапожки, обшитые внизу и по швам светло-коричневой кожей.
А выше их голенищ, как обычно, виднелись «капроновые» ноги…
Увидев меня и разглядев, Варвара встала. Ее лицо было залеплено снегом – видно не успевала сбивать варежкой, и вот теперь она это и делала – снимала снег с ресниц, лица, волос на лбу.
– Здорово, Рукавишникова! – сказал я. – Ты мне кое-что задолжала, между прочим!…
– Ну, ты же не дождался тогда… – Лицо у нее раскраснелось от мороза и уколов снежинок, и теперь пылало, непонятно, правда, отчего – то ли от смущения, то ли просто от холода.
– Да ладно! – махнул я рукой. – Я что – не понимаю, что ты меня сроду не поцелуешь! Пошли-ка ко мне, приглашаю тебя в гости. Чаем напою с вареньем, отогреешься!
– Да ты что? Неудобно…
– Да ладно! – махнул я рукой. – Ну, раз уж встретились возле моего дома…
Мы стояли на обочине улицы Гаражной, и мой дом находился буквально минутах в пяти ходьбы.
– Пойдем, пойдем! Посмотришь, как я живу. Ну, не съем же я тебя! Ты же замерзла совсем!
– Ну, не знаю… – Рукавишникова заколебалась. – А кто у тебя дома?
– Да никто! Все на работе. А я печи с утра затопил и пошел пройтись.
– Я тоже – пройтись!
«Ага!, подумал я. Шла по пурге из Заготзерна! Чтобы пройтись!»
– Пошли, пошли! – Я взял ее руку в пестро-алой варежке и потащил за собой. – Вареньем угощу кизиловым.
– А какое это? – Она шла за мной, не очень упираясь, а я – впереди, таща ее за руку.
– Попробуешь сейчас… – Мы уже подходили к моей калитке.
Войдя во двор, я отпер замок дверей в сенки, и здесь мы обмахнули веником друг друга и сбили снег с обуви.
А потом я открыл входную дверь и вместе с белыми клубами холодного воздуха мы вошли внутрь.
– Давай пальто, – сказал я замершей на пороге и прислушивающейся Варваре. – Да не робей так, Рукавишникова! Ты же боевая дева!
Меня понесло. Сплав двух Толиков оказался не просто жизнеспособным, но и активным и бесстрашным в обращении с девушками.
И я заставил себя угомониться.
– Проходи ко мне в комнату, вот сюда, осмотрись, а я пойду чайник поставлю.
Она свернула налево, в мою комнату, а я – на кухню, то есть в дверь направо.
Открыв конфорки, я быстренько поставил чайник на горячую плиту, потом поставил на стол чашки и положил в розетки кизилового варенья.
И тихонько вышел из кухни.
Я стоял на пороге комнаты и смотрел на Варьку. А Варвара, стоя ко мне спиной, смотрела на фото Вали под стеклом, которое она держала в руках.
Вот так мы и простояли молча некоторое время.
Рукавишникова все же была хороша! На этот раз на ней был вязаный белый комплект – юбка и кофточка с высоким воротом. Но даже шерстяное изделие, которое у всех женщин скрывает очертания фигуры, у Варвары подчеркивало все ее линии.
– Это она? – негромко спросила Варя, поворачиваясь ко мне. Значит, почувствовала мой взгляд.
– Да, но это теперь не имеет значения…
Я вошел, взял у нее из рук рамку и, достав фотографию Разиной из-под стекла, бросил фото в ящик стола.
А опустевшую рамку поставил на стол.
– А это что? – услышал я за спиной.
– Ты о чем? – спросил, оборачиваясь, я.
– Да вот! – она указывала рукой на черный «Панасоник». А потом наклонилась и провела пальцем по его панели. – Что это?
Если бы Варвара могла видеть мое лицо, она бы… Впрочем, она стояла ко мне спиной, и не могла увидеть моего лица.
