– Ну, это аллегория, Егор Вениаминович! Молодые солдаты ведь умерли, а могли стать поэтами, композиторами, инженерами. Здесь имеются в виду нереализованные возможности погибших воинов.
В зале загомонили.
Астраханцев поднял вверх руку.
– Значит, они погибли, чтобы вы могли счастливо жить, петь, сочинять стихи… А что это за жуткую песню о кладбище вы еще поете? – спросил он меня. – Мне тут докладывали…
– Это на стихи Есенина. Я могу прочитать…
– Ну, прочитайте!
Я прочитал стихи, и сказал:
– Есенин очень хотел жить. И понимал, что вот-вот умрет. Поэтому он и писал такое – раздрай у него был в душе, и если вдуматься, то мороз по коже идет – как было плохо ему…
– Это что, действительно Есенин? – спросил Астраханцев, обращаясь к нашим учителям.
Клавдия Павловна подтвердила, что да, из позднего, неопубликованного…
– Ну что ж, Толя, так тебе зовут, кажется? Спасибо тебе от наших фронтовиков, от районного комитета партии… Может быть, ты еще как-нибудь выступишь, на конференции, например…
– Мы бы рады, Егор Вениаминович, но до экзаменов две недели… Это мы просто в основном – силами нашего класса, подготовили поздравление нашим фронтовикам, ну, как бы наш последний поклон. Всем вам, товарищи… За все, что вы для нас делали и делаете…
– И тебе спасибо! – Астраханцев пошел к своему месту, но потом остановился и повернулся к нам. – Ты, кажется, на медаль идешь по итогам учебы?
– Если получится, Егор Вениаминович…
– Получится. Поможем… А вы, ребята, – это он уже к «моей команде», – вы ведь еще остаетесь? Так что по любому вопросу – всегда пожалуйста, в районный комитет, а можете прямо ко мне…
– Да! – Он резко повернулся. – Девочки! А почему у вас разные банты?
Девчонки повернули головы ко мне – мы предусмотрели этот вопрос. Я кивнул, и…
– Для сим-мет-рии! – Хором сказали они. – И для кра-со-ты!
Зал захохотал, и в этот момент мне стало стыдно. Я добился своего – нейтрализовал «историчку», но каким способом…
А потом я подумал, что, если бы эти люди узнали, что спустя 40 лет в песне, которая им так понравилась, слово солдаты заменят на «бандиты» и именно в таком виде будут петь…
И мне в который раз вдруг стало ясно, почему я не захотел жить в том, новом, времени…
И я объявил:
В заключение концерта мы хотим исполнить песню московского поэта Окуджавы «Во дворе, где каждый вечер все играла радиола…»
10—31 мая 1966 г.
На следующий день, в воскресенье, я впервые, никого не опасаясь – в открытую, шел к дому Жанны, причем не один, а вместе с девочками.
– Вы где гимнастерки взяли? – спросил я их. Для меня появление девчонок в военной форме на сцене было не меньшей неожиданностью, чем для всех остальных.
– Вовкин отец помог – договорился, и нам дали у ветеранов.
Имелись в виду, очевидно, военком Чернявский и Совет ветеранов войны.
– Так вы в военкомат ходили? – я шел быстро, поэтому девочки, держа меня за руки, поспешали за мной чуть ли не вприпрыжку.
– Ага! – сказала Валюха, а Галка добавила:
– Ты же нам тексты песен давал, мы их взяли и пошли, показали ему, и он договорился про форму…
– А перешивал ее кто вам?
– Сами! – как почти всегда, в один голос, ответили девчонки.
Жанна была и на этот раз в образе пионерки, с девочками она сошлась как-то сразу, словно были они знакомы давно.
– Толя, ты почитай журнал, посиди на диване…
Я листал журнал «Вокруг света» и лениво наблюдал, как три девчонки (Жанна в своей косынке-галстуке в какой-то миг показалась мне такой же девочкой, как Валя и Галя) делали «па» ногами, прогибались, водили руками над головой, потом останавливались и что-то вполголоса обсуждали. Потом снова двигались порознь и вместе, и невооруженным глазом было видно, что движения эти все чаще делались упорядоченнее, целенаправленнее и функциональнее – мои девчонки уже через час, двигаясь вместе с Жанной, синхронно, под музыку включенной радиолы, выполняли новые для них движения…
В конце концов я забыл о журнале и во все глаза следил на рождением д е й с т в а – профессиональной работы руками, ногами и всем телом.
– Ну, вот примерно так, девочки. А вы молодцы! Жаль, что у нас в поселке нет кружка бального танца…
Жанна села рядом со мной на диван, девчонки тут же примостились возле нас.
– Ну, а чего сидим? – спросил я. – Шагом марш, мне нужно поговорить с Жанной Игоревной!
– То-оль! – протянули они в голос.
– Не может быть и речи! Идите-идите! Я же говорю, нам поговорить надо.
– Не обидятся? – спросила Жанна, когда, загремев запорами, захлопнулась дверь сенок.
– Еще чего! – Я встал и подошел к тумбочке – выключить радиолу.
– Поцелуй меня! – сказала, подходя ко мне сзади, Жанна.
Я крепко поцеловал ее, потом подхватил на руки и закружил вокруг себя.
– Самая приятная жизненная ноша этой весны! – сказал я.
Она крепко обняла меня и уткнулась лицом в мою шею. И я с наслаждением вдохнул уже почти ставший родным запах сладковатых французских духов.
Когда я вышел, то обнаружил сидящих на лавочке дома напротив своих девчонок! Они весело что-то болтали, но при виде меня затихли – знает кошка, чье мясо съела…
