А когда часа через два вернулся – на лавочке возле подъезда я издали увидел до боли знакомый образ – Варвары Рукавишниковой! При пестрой косынке и толстенной косе на плечах.
Вид Рукавишниковой, ожидающей меня был столь приятен, что я даже постоял невдалеке от нее, любуясь красотой ненаглядной…
А как она меня нашла?
– Рукавишникова! – негромко сказал я, подходя к ней со спины. – Ты меня как разыскала? Или скажешь опять, что тоже, как и я, просто прогуляться вышла?
Она встала, обернулась ко мне, а я был уже рядом и не говоря больше ни слова, обнял ее и прижал к себе. А она припала к груди и замерла.
И так мы стояли с ней некоторое время. Молча, не двигаясь.
– Ну, что, Рукавишникова, – спросил ее я. – Ты почему не пришла на вокзал? Как ты оказалась в Барнауле? И как ты меня разыскала? Отвечай строго по порядку!
Варька смотрела на меня и улыбалась. Слезы на глазах у нее высохли, она ведь тоже сразу же поняла, что я страшно рад ей!
И я не стал сдерживаться! Я взял ее лицо в свои ладони и сказал:
– Рукавишникова! А я ведь тебя люблю, наверное!
И крепко поцеловал ее в губы. Она попыталась ответить на поцелуй, у нее не очень-то получилось, и тогда я ласково усадил ее на лавочку и сел рядом с ней.
– Ну, рассказывай!
– Мне мама не сказала про твои звонки. А Валера Миута меня нашел на другой день, как ты уехал. И адрес твой мне дал. И сказал, что ты на юрфак поступаешь, а я собралась и приехала в медицинский поступать. И сегодня экзамен завалила… То есть, писали мы сочинение вчера, но оценки сказали сегодня в обед. И я поехала к тебе…
Она тараторила, глаза у нее разгорелись, ее переполняла радость, а до меня вдруг д о ш л о:
– Так ты сколько уже сидишь здесь, Рукавишникова? Ты вообще обедала хотя бы?
– Нет! Но я не хочу есть! – И добавила тоном ниже: – Пойдем, погуляем, а?
– Ага! – сказал я. – Щас! Мы пойдем сейчас к нам и я тебя покормлю. Я вчера мясо тушил, картошки нажарим на гарнир и с огурчиками солеными… Рукавишникова, а мы ведь с тобой и стаканами не чокнулись в честь окончания школы! А?
– Не чокались! – радостно подтвердила она.
– Ну, пошли?
Я вел ее за собой за руку, и в подъезде не удержался, остановился и еще раз ее поцеловал. Оказывается, я по ней соскучился, заразе!
Получасом позже мы сидели на кухне, ели картошку с мясом и пили вино. И Варвара была какой-то умиротворенной и домашней.
Около семи часов мы помыли посуду, собрались и пошли гулять по вечернему Барнаулу. Мы доехали автобусом до площади Октября и пошли вниз по Ленинскому проспекту, до улицы Папанинцев, что возле мединститута.
– Как же с институтом?
– Поступлю на следующий год… – Рукавишникова шла справа, тесно прижавшись ко мне и умудрялась держать голову на моем плече.
– Ну, а серьезно, Варь? – спросил ее я.
– Толик, ну, что ты? Мне так хорошо… О чем ты хотел поговорить на вокзале?
– Пойдем, сядем! – предложил я ей, показывая на свободную скамейку на аллее Ленинского проспекта.
Мы сели. Над нами шумели кроны высоких тополей, воздух слегка посвежел, а от зданий за нашими спинами протянулись длинные тени, которые накрыли и нас.
– Да в принципе, я уже сказал то, что хотел сказать тогда! Теперь твоя очередь! Варя, на этот раз серьезно, без шуток, скажи, как ты относишься ко мне?
– А как я должна относиться?
Я почувствовал, что во мне снова берет верх молодой Толя. Который ведь однажды пренебрег этой девушкой… «Господи, как неумно! – подумал я. – Как все может обернуться глупо!!!»
Но попытался сдержаться.
– Варя! – Я старался говорить спокойно. – Возле своего дома, можно сказать, только что, я признался тебе в любви. И теперь разве я не вправе, как ты считаешь, узнать, как ты относишься ко мне?
– Ну я не знаю, Толь, ну…
На мгновение я прикрыл глаза. Сказать, что мне было больно – значит, не сказать ничего.
– Тогда слушай! На вокзале я хотел сказать тебе то же самое, и спросить о том же самом. И если бы ты сказала, что тоже любишь меня (я ведь был уверен в этом!) я собирался сказать тебе далее, что не мыслю себе другой жены, что пройдет время – и мы будем вместе, вместе навсегда, жить семьей, нарожаем детей, и я буду тебя носить всю жизнь на руках – вот как сильно я тебя люблю!
Но ты ведь пока даже не знаешь, как ко мне относишься…
Наверное, глаза у меня были бешенные. На меня иногда накатывало, обычно это бывало во время тренировок по каратэ, мне говорили тогда, что в те моменты глаза у меня делались острые, злые и невольно тем, кто это видел, хотелось «стать в стойку» и закрыться…
Не знаю – так было когда-то. А сейчас… Просто в какой-то момент капризность в глазах Рукавишниковой сменил откровенный ужас.
И я сказал, вдруг обмякнув. И снаружи, и внутри:
– Рукавишникова, я ухожу… А тебя прошу – исчезни из моей жизни! И если когда-нибудь ты будешь уверена в каких-то чувствах по отношению ко мне – найди меня! Если я буду свободен – мы, возможно, вернемся к этому разговору.
И уже отходя от нее, повернулся и сказал:
– Дура ты, Варька! Может быть, так как я, тебя больше и любить-то никто не сможет!
На следующий день я пришел на экзамен – собранный, готовый драться за пятерку до конца.
