Я был уверен, что решетка сейчас сломается. Пока я карабкался по ней, она трещала и сгибалась под моим весом. Свет в доме не горел, и казалось, все спали, но я знал, что Хейли, скорее всего, бодрствует. За все то время, что я забирался к ней через окно, она не спала ни разу, хотя иногда притворялась, что спит – на боку, свернувшись калачиком, лицом к стене. И как можно дальше от меня.
Олли ухмылялся каждый раз, когда я уходил из дома, но ничего не говорил. И каждое утро, когда я тащился домой, чтобы принять душ, меня стараниями брата ждал горячий кофейник. Я полагал, так он дает понять, что поддерживает меня – варит кофе и почти не ходит по вечеринкам, прекрасно зная, что, если что-нибудь случится, я не смогу вытащить его в последний момент.
Когда мои пальцы коснулись подоконника Хейли, я обнаружил, что окно уже открыто. Ухмыльнувшись в темноте, я залез в комнату, поставил ногу на пол. Глаза не сразу приспосабливались к темноте, но Хейли лежала там же, где и всегда, все в той же позе – свернувшись эмбрионом, лицом к стене, и накрывшись покрывалом.
А вот атмосфера в комнате была не такая, как всегда. Обычно, как только я оказывался внутри, воздух начинал буквально звенеть от напряжения. Казалось, наша с Хейли злость и раздражение впитываются в стены. Именно в таком настроении она была, когда я отвез ее домой после школы. За всю дорогу не проронила ни слова. Ни единого слова. Я же был погружен в свои мысли. Мне не терпелось позвонить Джиму, а Хейли, скрестив руки на груди, молча таращилась в окно, разглядывая деревья и дома.
Теперь, ночью, все было иначе.
Я закрыл за собой окно. Деревянная рама с тихим скрипом скользнула на место. Я уселся на пол, на свое обычное место, прислонился спиной к стене. В доме стояла жутковатая тишина. Я слышал, как стучит мое собственное сердце.
А потом услышал еще кое-что.
Я так резко повернул голову, что шея хрустнула. Я воззрился на Хейли, чувствуя, как с каждой секундой все больше щемит сердце.
Нет. Конечно, нет. Хейли была крепким орешком, не принимала ничью помощь и уж точно не плакала. Может, прежняя Хейли и знала, что такое слезы, но эта, новая?
И все же она плакала.
Мне будто нож воткнули в самое сердце.
С губ Хейли срывались едва слышные, дрожащие вздохи, а присмотревшись, как двигается одеяло в полутьме, я понял, что она вытирает глаза.
Я вскочил. Казалось, по всему телу пробежала искра. Я склонился над матрасом, и Хейли еще больше свернулась клубком, скрывая лицо. У нее вырвался еще один судорожный вздох, и она отчаянно пыталась скрыть слезы.
Сначала, когда она только пришла к нам в школу, мне только и хотелось, что довести ее до слез. На самом деле, я даже задался целью сделать так, чтобы она разревелась и сбежала туда, откуда пришла. А теперь с каждым ее всхлипом дыра у меня в груди становилась все глубже.
Казалось, мое тело действовало независимо от разума. Я как подкошенный рухнул на колени. Подо мной прогнулся матрас, и Хейли резко вобрала воздух. Следом опустились мои руки, а потом и все тело. Я распластался на спине и понял, что Хейли даже не дышит. Дождался первых, таких неуверенных вздохов, скользнул рукой вперед и притянул ее к себе. Едва наши тела оказались рядом, Хейли буквально врезалась в меня. Нас влекло друг к другу будто магнитом. Она положила голову мне на плечо, обвила рукой мое тело, я положил руку ей на бедро. Ее трясло. Я прикусил язык, стараясь сдержать эмоции, и ощутил во рту привкус крови.
Всхлипывая и утирая глаза, Хейли уткнулась мне в грудь и прошептала:
– Слишком много всего навалилось.
Кивнув, я коснулся волос Хейли, зарылся в них пальцами.
И правда. Слишком много всего. На нас с Хейли прилично давил груз общего прошлого, но то, что довелось пережить ей, не шло с этим ни в какое сравнение. Она была хрупкой, хоть и притворялась, что это совсем не так. А я так увлекся ею, что уже ничто в мире не могло заставить меня от нее отказаться.
Я хотел, чтобы ей было не так больно. И ясно понял, что готов сделать что угодно, лишь бы ей полегчало.
Так что, когда она наконец перестала плакать и всхлипывать и посмотрела на меня, я заглянул ей в глаза с молчаливой мольбой.
Хейли сглотнула. Лицо ее уже высохло. Глаза блестели в темноте, а когда ее взгляд метнулся к моим губам, все мое тело охватило пламя.
Она придвинулась ко мне, и тепло ее тела лишь ярче разожгло огонь желания. Моя рука лежала на ее обнаженном бедре, и я чувствовал, как твердеет мой член. Хейли, видимо, почувствовала, как изменилась атмосфера между нами, и я пожалел, что в темноте так плохо видно ее глаза – зрачки у нее наверняка расширились, как и у меня.
