Омар пошел следом за Альфонсом. Куда они идут, бен Али было непонятно, однако это волновало его меньше всего. Для него куда важнее было узнать, по какой же причине вдруг разрыдался сначала Юби, а следом за ним и Иштван. Оказалось, они шли к шатру Альфонса и Жана, который отсутствовал в данный момент в нем, находясь на тренировке с гимнастами. Пройдя внутрь шатра, Омар обратил внимание, что в нем было очень тепло. В центре его стояла передвижная печь, напоминавшая «толстобрюшку», или, как для русского читателя ближе – буржуйку. По бокам стояли две кровати, очевидно, предназначенные для Альфонса и Жана. А к северу от печи стоял небольшой письменный столик, рядом с ним два стула. Присев на один стул, Альфонс пригласил Омара на другой, и тот быстро сел напротив Лорнау-младшего. Почесав себе затылок, Альфонс заговорил:
– Все дело в том, Омар, что совершенно по очевидной, не для тебя, конечно, причине произошло то, что произошло. Ты спросил Юбера, как я услышал краем уха, не задирают ли его теперь трое мальчишек из семьи Лорнау, с которыми он часто дрался…
Омар обратил внимание, что у Альфонса также начали краснеть глаза. Альфонс взял графин, стоявший на столике, наполнил стоявший там же стакан красной жидкостью и вмиг осушил его, после чего продолжил:
– Так вот, расскажу. Дело все в том заключается, что одного из этих троих мальчишек в настоящий момент уже нет на этом свете. Он погиб полгода назад, когда мы были в Риме. Вернее, он не погиб, его убили, зверски и жестоко. Звали мальчика Людвигом, а по-простому – Луи. Он приходился мне младшим сыном. К его смерти привела, казалось бы, совершенно нелепая случайность. Мальчишки дрались, как всегда, немного в шутку, и забрели до шатра Хозяина, слегка его повредив своими кувырками и псевдотрюками. На это, а также на их задорный и веселый крик обратил внимание сам Хозяин и вышел наружу, сильно отругав мальчишек и прогнал, обозвав грязными недоносками. Все стерпели. Кроме Луи. Он не выдержал и плюнул Хозяину в глаз, после чего убежал. Потом у Хозяина произошел какой-то сдвиг, что ли, но он приказал охране поймать Луи и привести на манеж вечером. Издал также такой приказ, чтобы в этот вечер все артисты собрались в Большом шапито и сели, как зрители. Когда мы все пришли, я не понимал, куда подевался мой Луи. А когда его вывела охрана на манеж и посадила на колени, я понял, что должно было произойти. Я сбежал с трибун и побежал на манеж, но надзиратели меня поймали, несколько раз ударив в живот. Потом вышел он, Пьер Сеньер. А за ним Безымянный палач, громадных размеров чудище с закрытой головой и огромной плетью в руке. Сеньер озвучил «преступление» Луи и назначил наказание, от которого можно было даже рассмеяться – он заставил его пройтись по манежу нагишом. Зачем надо было это делать, мне непонятно. Луи от этого осмелел и подумал, что эта прогулка окажется его единственным наказанием. Может, так и вышло бы, если бы Луи не стал смеяться и пританцовывать, поднимая на смех всю суть этого наказания…Пьер Сеньер пришел в зверский гнев от этого и назначил новое наказание, услышав которое, все артисты разом побелели – пятьдесят ударов плетью. У меня из-за этого закружилась голова и размякли ноги. Безымянный палач кинул моего сына на постамент и сковал руки и ноги в колодки. А после этого последовал приказ Сеньера, направленный к нам: «кто посмеет проронить хоть слезинку – окажется подле мальца» …Я тогда завопил, как душевнобольной, чтобы его отпустили, наказав меня, а не его. Поскольку совершенно очевидно было, что пятьдесят ударов плетью окажутся для пятнадцатилетнего мальчишки несовместимыми с жизнью.
Альфонс остановился и снова наполнил стакан красной жидкостью, предложив Омару. Последний отказался и продолжил слушать. Молча, понимая, как важно сейчас было Альфонсу сказать все:
– Я попытался вырваться из лап сеньеровских надзирателей, – продолжил Альфонс, – но они оказались в разы сильнее меня. Скрутили и заставили наблюдать за тем, как моего сына калечат. Они заставили смотреть на эту кошмарную сцену всех артистов, контролируя каждого из них. Но это было невозможно слушать и видеть. Мой сын, мой Луи вопил о пощаде, но Сеньер лишь продолжал надменно и совершенно бесчувственно наблюдать за пыткой. Безымянный палач бил с такой дьявольской силой, что куски плоти отлетали от спины моего мальчика. У меня не было даже сил уже кричать и плакать. Я сорвал голос, моля Сеньера прекратить. Но он не обращал внимания на все мои потуги. Спина Луи постепенно полностью стала багровой, он уже почти не двигался. Душераздирающие вопли прекратились уже на двадцатом ударе. Но он был еще жив, он продолжал терпеть. А палач не останавливался и все бил и бил. Кровь моего мальчика растеклась по всему манежу небольшими струйками, что придавало очертание жертвоприношения. Да, жертвоприношения его, этого маньяка, которого мы все зовем Хозяином, самому себе же!
Альфонс вновь остановился, чтобы вытереть слезы, уже ручьями стекавшие по лицу.