Марин тоже предстояло вынести очень тяжелое испытание – разговор с отцом. И ладно, если бы разговор этот должен был состояться по совершенно несерьезной теме, например, о погоде, что не могла радовать ни Хозяина, ни его дочь. Но нет, разговор должен был состояться по теме того, как ее отец, которого принято было считать непогрешимым, словно Римского понтифика, совершил огромную ошибку, допустил оплошность, когда позволил Фельону распоряжаться зверинцем. Марин отдавала себе отчет, что отцу критика совершенно не понравится, особенно от собственной дочери, однако держать в себе весь гнев, все возмущение, она не могла, не имела морального права, поскольку ощущала себя очень порядочным и честным человеком. Таким же человеком, очень благородным, но допустившим серьезный промах в выборе главного дрессировщика, представлялся ей Пьер Сеньер. И, перед тем, как зайти внутрь особняка Хозяина, Марин несколько минут постояла у входа, чтобы обдумать все слова, которые ей предстояло произнести, смотря прямо в глаза своего отца. Холодные капли дождя все чаще падали ей на голову, остужая мысли. Надзиратели, охранявшие проход к шатру, хоть и играли роль истуканов, но все же изредка поглядывали на Марин, не понимая, почему та все еще не прошла внутрь. Заметив взгляды охраны, девушка оглянула цирк, и быстро прошла в шатер.
В шатре на тот момент, помимо Хозяина, находился Эмиль Луа, вальяжно расположившийся в кресле. Пьер Сеньер привычно сидел за столом, накинув на плечи шерстяной плед с рисунком, напоминавшем шотландский тартан, и что-то озабоченно писал, игнорируя неумолкающего Луа, несшего мало интересные бредни про охоту в Бургундских лесах.
– Здравствуй, отец, – тихо произнесла Марин, как только оказалась внутри. Луа тотчас обернулся, потому что был очень удивлен визитом девушки. Хозяин оторвался от дела, которым увлеченно занимался, и поднял свой взгляд на дочь.
– Проходи, дитя мое, – с долей раздражения и парадоксального безразличия произнес Сеньер и указал дочери на кресло, стоявшее напротив того, что занимал Луа.
Что-то изменилось в отце, но Марин пока не могла понять, что именно. Единственное, что получилось у нее разглядеть – это его глаза. Они стали еще страшнее, вокруг них намного отчетливее обрисовывались черные круги, заставлявшие представлять, что эти серые глаза тонут в черной бесконечной тьме. Но не в кругах было дело. Круги – явление чисто косметическое, указывающее на проблемы со здоровьем, которых у Хозяина имелось немало. Дело было в самом взгляде. Он будто окончательно потускнел, стал выражать лишь одну смерть, захватывал, словно воронка, гипнотизировал сознание, вызывал дрожь по всему телу. Вдруг Марин объял страх, как только она села в кресло. Но надо было говорить, а она уже не знала, что говорить, мысли, собранные воедино перед тем, как войти, улетучились за несколько секунд. Сеньер молчал, ничего не говорил более, а только смотрел, не спуская глаз, и, очевидно, вникал в значение каждого движения дочери. Луа, чувствовавший себя совершенно лишним здесь, понял, что пришла пора уходить, и, поочередно несколько десятков раз посмотрев то на Хозяина, то на Марин, легонько стукнул кулаком по подлокотнику, после чего предпринял попытку подняться. У него это не удалось с первого раза, потому он нечаянно обратил на себя внимание. Заметив это, Луа предпринял еще две попытки и, наконец, смог подняться с кресла. Выйдя на середину шатра (помните ведь, что это была лишь одна из комнат?), он поклонился настолько низко, насколько позволял ему собственный организм.
– Я покорнейше прошу вашего прощения, месье Сеньер, мой господин, – сказал Луа, скрывая некоторое смущение, – позвольте же мне вернуться к себе, необходимо подготовить смету расходов на охрану!
Сеньер молча кивнул и сделал известный жест рукой, указывая на выход. Луа поклонился еще раз, после чего вышел из шатра. Снаружи донеслось: «Ох ты ж коварство, пресвятая дева Мария, дождь-то какой хлынул, а!» Видимо, дождь уже начался по-настоящему. И правда, Марин посмотрела в окно и увидела, как за ним уже вовсю шел ливень, а вскоре послышался и характерный звук дождя, приятно воздействовавший на Хозяина, который беспомощно мучился от ревматизма. И хотя подобные природные явления в целом негативно отражались на самочувствии Сеньера, сам звук сильного дождя, легкий холодок, исходивший от миллиардов капель, успокаивали нервы и приводили в порядок мысли.
– Ну говори же скорее, с какой целью меня посетила, – сказал Сеньер, все так же не отрывая взгляда от дочери, – не без причины же ты ко мне зашла, верно?
– Ты…прав, – произнесла Марин, – я пришла, чтобы…поговорить с тобой, отец.
– Ну давай поговорим, – ответил Сеньер и незаметно улыбнулся.