Сеньер молча отвернулся и стал смотреть по сторонам. Ему не хотелось давать Омару статус свободного человека, потому что его положение раба давало возможность его контролировать. А контроль для Сеньера был выше любых прибылей.
– Если общественность прознает о том, что их кумир – невольный человек – они поднимут шум такой величины, что разразится скандал общеевропейского масштаба! – твердо произнес Буайяр, – потому необходимо даровать ему свободу именно сейчас и никак позже! Мой господин, прошу вас. Это ради блага всего нашего цирка.
Сеньер резко повернул голову в сторону шпрехшталмейстера и грозно промолвил:
– Ежели мы каждому успешному рабу нашему будем давать свободу, то ничего путного из этого не выйдет. Однако ты прав, как бы не было тяжело это признавать. Передай бумаги Жану, я их просмотрю сегодня. Скажи еще Фельону, чтобы ни слова про статус бен Али не говорил мэру!
– А Фельону ведомо об этом деле? – удивленно спросил Буайяр.
– Ведомо. Не волнуйся об этом, он посвящен во все дела, в которые посвящен ты, Мишель.
Сеньер замолк, но спустя пару секунд досказал:
– Ты можешь идти. Мне кажется, доктор уже пребывает в нетерпении от желания испытать на мне свое очередное лекарство.
Буайяр поклонился попятился к выходу. По пути он отдал документы, связанные с Омаром, Ларошу и сказал ему, чтобы тот тщательнее наблюдал за Хозяином и не оставлял его одного надолго. На это Ларош лишь надменно качнул головой.
Старик едва не столкнулся на выходе с Марин, которая собиралась зайти внутрь шатра.
– Мадемуазель Марин, какая встреча, доброго утра.
– И вам того же, месье Буайяр, – рассеянно произнесла Марин и прошла в шатер.
Буайяр проводил ее взглядом, после чего покачал головой и направился к себе. Необходимо было встретиться с Фельоном, дабы перераспределить обязанности согласно поручению Хозяина. Марин же, оказавшись внутри шатра, первым делом обратила на себя внимание Лароша. Он аккуратно приблизился к ней и поинтересовался о цели ее визита.
– Я хочу повидаться с отцом, Жан, – уверенно произнесла Марин и таким же, практически сеньеровским взглядом посмотрела на секретаря Хозяина.
Ларошу ничего не оставалось, кроме как пропустить ее. Лакеи Хозяина и вовсе не осмеливались подходить к ней, потому как им был еще несколько лет назад издан указ, запрещавший лакеям и охранникам препятствовать передвижению членов его семьи. Марин прошла в покои Хозяина и увидела, как он принимал микстуру, приготовленную доктором Скоттом. Сам Скотт стоял в углу этой части шатра и наблюдал, делая какие-то пометки в своем журнале. Увидав Марин, он отложил журнал и, не забыв поклониться, ушел в ту же комнату, в которой находился в момент визита Буайяра. Сеньер же продолжал потреблять назначенную микстуру, словно не замечая дочь. А может, он и вправду ее не видел. Глаза у него в последнее время видеть стали заметно хуже, если речь заходила о боковом зрении; только прямой строгий взгляд у него оставался пронзительным и абсолютным, позволял увидеть все, что требовалось и даже сверх того. Тем не менее, закончив прием лекарства, он повернулся и увидел перед собой дочь, которая взяла стоявший рядом стульчик и сидела напротив отца. Поначалу в покоях царило не то, чтобы неловкое, но все же очень тяжелое на переносимость молчание, сравнимое только с тем молчанием, что часто наблюдается на кладбище в период между очередными похоронами. Затем Сеньер подозвал Лароша и сказал ему позвать комиссара Обье для некоторой беседы. Ларош удалился. После этого Марин, рассчитывавшая на то, что отец ее проявит себя кавалером и первым начнет разговор, не удержалась и заговорила:
– Отец, выслушай меня, я хочу с тобой поговорить!
Сеньеру ужасно не хотелось сейчас прогонять дочь, потому как не имелось сил и желания причинять ей боль, хотя он был на это способен безо всяких впоследствии угрызений совести, которая, вероятно, у него и в вовсе отсутствовала. А потому он решил сначала послушать, что же скажет ему Марин. Он, казалось, смягчил выражение лица и сделал позволительный жест мышцей, сморщивающей бровь. Марин поняла знак и продолжила:
– Отец, папенька! Ты…Вы не представляете, как мучительно ждала я этой возможности, – она говорила очень напористо, от чего воздуха не хватало у нее в ее груди, – столько дней, столько ночей я провела в горьких раздумьях. Отец, папенька, простите меня за мою дерзость и грубость, простите за самоволие, мною проявленное! Я люблю вас всей душой и всем сердцем своим. Никогда я не могла допустить и никогда не допущу мысли о том, что вы в чем-то оказались неправы, что где-то допустили оплошность, что к кому-то были несправедливы, нет! Тогда мною была допущена жестокая ошибка, и вы наказали меня по всей справедливости Божией, по всей вашей справедливости! Простите же меня…