Цирк же вовсю уже был готов к приему посетителей, коих у входа столпилась громадная толпа, полностью разглядеть которую не представлялось возможным. По поручению Буайяра Анри Фельон стоял неподалеку от ворот и ожидал прибытия мэра Дижона. Буайяру, разумеется, было невероятно обидно оказаться лишенным возможности встречи с мэром родного города, с которым он был знаком очень долгое время. Звали его Франсуа Дюбуа39, избран он был буквально несколько недель назад, и, узнав, что в город приезжает цирк «Парадиз», вспомнил, что в нем уже давно служит Мишель Буайяр, и потому решил обязательно посетить его.
Компанию Фельону составил комиссар Обье. Он весь прошлый день не выбирался из своего шатра, чем он занимался в нем – спал ли, или же работал – только ему и известно было. Болтали они на какие-то совершенно посторонние темы, изредка ссылаясь на подобные дела внутри цирка.
– Вот, момент один помню, – сказал Фельон, показывая пальцем на толпившихся людей, – были мы в каком-то городишке, вроде бы где-то в Германии, и должны были давать масштабное представление со львами. А к цирку перед открытием пришло народу столько, что львов категорически нельзя было выводить на манеж.
– Почему же, неужели боятся многолюдья? – спросил Обье, доставая папиросу и предложив одну своему собеседнику.
– Ни в коем случае, любезный друг, – ответил Фельон, приняв папиросу, – наши львы уже давно публики не боятся, сколь многочисленной она не была бы.
– В таком случае, в чем же обстояло дело тогда?
Фельон опустил глаза и улыбнулся. Он прикурил папиросу у комиссара, поскольку сам спичек не имел, и сказал:
– Все дело в самой толпе. Она слишком разношерстная, слишком разная, – он сделал глубокий затяг и выдохнул через нос, испустив большие клубы дыма, словно китайский дракон, – людей всех изучить невозможно. Кто знает, какое душевное здоровье у человека, пришедшего посмотреть на шоу львов. Бывали случаи, когда люди, на вид совершенно приличные, ни с того ни с сего вскакивали и бросались на манеж. Судьба их понятна всегда – либо быстрая смерть, либо вечное уродство. После одного такого случая мы оградительную сетку и поставили. Мы защищаем не людей от животных, нет. Мы защищаем животных от людей.
– И вы боитесь, что вся эта свора может попытаться как-то навредить вашим зверям? – спросил комиссар, подняв одну бровь, чем выразил свой скептицизм, – не кажется ли вам, что ничего странного в поведении людей нет, все дело в том, что есть отдельные индивиды, которые хотят навредить вам, а может и себе, и этим самым прославиться? Это обыкновенное чувство обиженности, сопряженное со страхами, природа которых нам неизвестна. Да и, насколько мне помнится, большая часть этих несчастных пришла сюда, чтобы поглядеть не на ваших замечательных львов, а на араба, что глотает оружие.
– Быть может, вы правы, комиссар, – сказал Фельон и потушил папиросу ботинком, – как бы то ни было, мне будет намного спокойнее, если вы окажете мне честь и проследите сегодня за порядком в Большом шапито. На надзирателей, этих тупоголовых громил, я полагаться никак не могу.
– Хоть я и рассчитывал сегодня побывать в «квартале» уродов, – с досадой произнес Обье, – однако отказать просьбе третьего лица в этом великом цирке я не могу. Будьте уверены, ничего не произойдет сегодня за время моего нахождения в Большом шапито.
Они пожали друг другу руки и поцеловались в знак сотрудничества. В этот момент прибежал посланник от Буайяра с приказом открывать ворота. Обье, поклонившись, отправился в Большое шапито. Фельон же, отослав посланника обратно, дал знак надзирателям впускать людей. Билетеры в кассе приготовились массово раздавать билеты. Незадолго до этого начальник цирковой кассы Жорж Франк получил распоряжение поднять цены на билеты для тех, кто не приобрел их заранее. Сделать это было необходимо потому, что из цирковой казны было потрачено слишком много средств на закупку угля для «Горы», а также все того же продовольствия, которое резко подорожало из-за поздней (по французским меркам) весны. Многим людям, пришедшим без билетов и рассчитывавшим их купить сейчас по старой цене, данное обстоятельство пришлось не в радость, но делать им было нечего, а посмотреть на всякого рода представления очень хотелось. Разумеется, благодаря великой силе сплетен, а также массированной рекламе, абсолютное большинство посетителей хотели видеть Омара. К числу таких посетителей относился, в некоторой мере, и мэр Дижона Франсуа Дюбуа. Когда его экипаж подъехал к воротам цирка, огромной толпе пришлось посторониться, дабы он вообще мог пройти внутрь. Фельон подошел ближе к экипажу и с нетерпением ждал, когда месье Дюбуа выйдет из него. Как только он вышел, то Фельон увидел перед собой человека весьма недурно одетого, усатого, возрастом, вероятно, бывшего ровесником Анри, и в белых перчатках. Эти белые перчатки привлекали излишнее внимание своей белизной у всех, кто смотрел на мэра.