Юби выронил кинжал и закрыл открывшийся от изумления рот ладонями. На него накатила волна ужаса от услышанного. Он перестал слушать Мартина, говорившего малосмысленные слова, относившиеся к разряду «Без паники». Юби представил, что его обнаружат и посчитают за преступника, после чего накажут. Наказанием тут только смерть могла быть, до настоящей полиции никогда дело не дошло бы. Только правосудие Хозяина. И только в его власти были все. Эта мысль заставляла Юби бояться еще пуще. Мартин обратил внимание на то, что говорил, по сути, с самим собой, и обратился к Юби, толкнув его слегка за плечо:
– Вот как мы поступим, – он поднял кинжал с пола, – его я оставлю у себя. Ты обо всем забудь, словно и не находил кинжал у себя. Спросят если, мол, почему в такую рань бегал ко мне, скажи, что интересовался сегодняшней основной программой, и тем, будем ли мы сегодня вообще работать. Ты меня понял?
– Да, Мартин, – Юби покорно кивнул, – но не создашь ли ты себе этим проблемы?
– За меня не волнуйся, я уже все продумал. Теперь возвращайся к себе. Мы еще увидимся.
Юби обнял Мартина и вышел из шатра. Мартин покрутил кинжал, осмотрел его узоры, камни, вставленные в рукоять и эфес. «Кто же использовал его?» – подумал Мартин, – «ждать долго не придется. Однако, когда Луа найдет виновного, тот может сознаться, что спрятал кинжал у Юби. Но кинжал теперь у меня…ладно, будет еще время поразмыслить над этим». Он спрятала кинжал в выдвижном ящике своего туалетного стола, и ради безопасности закрыл ящик на ключ.
Через два часа, когда все артисты уже бодрствовали, по цирку разнеслась весть. Это был приказ Хозяина, в котором говорилось, что и весь цирк, и Большое шапито будут продолжать работать невзирая ни на какие факторы и обстоятельства. Столь ошеломляющая новость не могла не вызвать, мягко говоря, сильного удивления и недопонимания со стороны циркачей. Остальным рабочим не было большого дела до того, ходят по цирку посетители или нет – работать в любом случае надо. Но вот циркачи, особенно служившие в Большом шапито, озлобились и возмутились решению Хозяина. Примерно в половине девятого утра раздался звон колокола, двенадцать ударов, предупреждавших о начале трудового дня. Предупреждение касалось, по большей части, именно артистов. Сильнее других возмущен оказался Иштван, посчитавший недопустимым открытие Большого шапито уже на следующий день после гибели Клэр. Ему вспомнилась похожая ситуация с Альбертом Рохманом. Тогда на день закрыли весь цирк, а Большое шапито и после открытия еще сутки оставалось закрытым. Однако был и противовес, требовавший подобных мер – Рохман погиб на глазах у посетителей, перепугав их до степени безумия. О случившемся сразу стало известно полиции, и у Сеньера не было выхода, кроме как временно закрыть цирк. Теперь у него были развязаны руки. Дижон город немаленький, а учитывая невероятную популярность здесь Буайяра и Клэр – еще и очень прибыльный. Само собой, за три-четыре дня простоя цирк мог потерять несколько десятков тысяч франков доходов с билетов и сувениров, и почти столько же с шарлатанских гаданий и карточных игр. Но Иштван не мог понять той бессердечности, что была присуща Пьеру Сеньеру. Для него не были важны деньги, которых мог лишиться Хозяин. Потому, узнав о том, что все структуры цирка будут работать в привычном режиме, Иштван собрал большую группу циркачей, разделявших его взгляды. Мартина Иштван попросил не идти с собой, потому что понимал, что его отец обязательно об этом узнает. Нехотя Мартину пришлось согласиться.
Всего за двадцать минут собралась огромная толпа, немедля направившаяся к шатру Хозяина. Впервые за всю четвертьвековую историю цирка «Парадиз» организовалась стачка. Приняло в ней участие около сотни человек, в основном артистов, однако другие работники также были замечены среди стачечников. На пути им никто не препятствовал, многие даже присоединялись к бастующим. Но когда толпа подошла к шатру Хозяина, перед ними выстроилась цепь из надзирателей, во главе которых стоял Грилли. Уже при виде его одного несколько человек в страхе убежали прочь. Иштван вышел вперед, вместе с ним был бывший тренер Клэр, нынче учивший детей, – Мариус Дурре. Фактически именно за Дурре и пошли остальные артисты, когда его упросил помочь Иштван. Каждый циркач уважал этого старика, который служил в цирке со дня его основания. Лицо Дурре, по-отечески доброе, с белыми усами и такой же белой щетиной, не казалось кому-то старым, и даже редкие седые волосы у него на голове не старили его. Грилли, первоначально планировавший говорить с Иштваном, догадался, что не он на самом деле управлял всеми бунтовщиками, как назвал выступивших людей Луа, когда какой-то наблюдательный надзиратель сообщил ему о том, что происходит.
– Пропусти нас, головотяп, – спокойно произнес Дурре без капли сомнения или страха. – Нам требуется переговорить с Хозяином.