Иштван попытался помешать надзирателям, но пропустил сильный удар в живот от одного из них, после чего беспомощно наблюдал за тем, как оглушенного старика волокли по дороге. Иштван догадывался, что своего наставника больше никогда не увидит. Доктор Скотт умел находить всякие страшные заболевания и расстройства у неугодных Хозяину людей. Иногда физически избавиться от человека (проще говоря – убить) оказывалось гораздо труднее и невыгоднее, чем держать его под наблюдением у доктора, который еще и проводил над ними медицинские опыты, что было весьма полезно в свете ухудшавшегося состояния здоровья Хозяина. Таким образом доктор мог разрабатывать лекарства и держать живыми очень многих людей, пока они не умирали естественным путем, в основном, от переизбытка веществ в организме.
Моррейну удалось добиться от Скотта позволения посетить шатер Буайяра, охранявшийся особенно усиленно после того, как шпрехшталмейстер обессилел. Когда Алекс вошел внутрь, то перед ним предстала следующая картина. Всюду сновали медсестры, ассистенты и младшие врачи, все одетые в медицинские одежды, с тканевыми повязками на лицах. Они из одного места в другое перетаскивали инструменты, тазики с водой, полотенца и тряпки. Воздух в шатре был пропитан запахами спирта и различных настоек, что вызывало дикую головную боль, а глаза начинали слезиться. Повсюду висели белые полотна ткани, закрывавшие оконные отверстия, дабы естественный свет практически не проникал в помещение. Стерильность соблюдалась также в том, что Моррейна, к большому для него неудовольствию, заставили переобуться на входе из красивых черных туфель в неудобные тапочки. Жилище шпрехшталмейстера оказалось превращено в настоящий полевой госпиталь. Буайяр лежал на большой кровати, до груди накрытый одеялом. Обе руки его были выпростаны из-под одеяла и лежали на нем. Он был жив, дышал, однако находился без сознания и доселе ни разу не выходил из забытья. На его лбу бесконечно менялись холодные компрессы, а в вены на руках кололся морфин в максимально допустимых дозах. Шея и ноги его постоянно обтирались мазями, снимавшими отечность. В глаза закапывались особые капли, борющиеся с раздражением. Голова его находилась на некотором возвышении, на четырех небольших подушках. Незадолго до этого Буайяру был поставлен диагноз «апоплексический удар», что означало его неминуемую гибель, если не предпринять никаких срочных мер. А какие срочные меры существовали в девятнадцатом веке? Кроме вышеперечисленных, ему туго стянули ноги повязками, раз в несколько часов ставили соленую клизму. Также перед тем, как колоть морфин, попеременно пускали кровь из обеих рук, надеясь ослабить сильнейшее кровяное давление, возникшее внутри черепной коробки. В эффективности данных мер резонно было бы засомневаться, однако ничего иного доктора предложить не могли. Не могли они и быть уверенными в том, что со стариком не случится еще один удар, или даже несколько. Дышал он очень отрывисто, часто меняя темп и глубину вдохов, что заставляло врачей дежурить над телом круглые сутки. Предсказать, что будет дальше, не осмеливался никто, даже Герман, назначавший и контролировавший лечение. А потому оставалось надеяться на милость Господа, и на стойкость и желание жить у самого Буайяра.
Моррейну позволили пройти в спальню старика, но непосредственно к кровати его не допустили, опасаясь возможного заражения организма больного грязью и пылью, что принес на своей одежде Алекс. Алексу же было неприятно, что его, первого помощника главного циркового врача, не подпускают к беспомощному человеку, для которого любая помощь могла бы стать спасительной, в особенности, если ее мог оказать выпускник лучшего английского университета, как думал о себе он сам. Моррейн, тем не менее, смог разглядеть лицо Буайяра. Оно было бледно-желтого цвета, опухшее, обезображенное близостью смерти. Губы, окруженные седыми бородой и усами, небритыми и неопрятными, потрескались и иссохли. Несмотря на общую отечность лица, щеки впали, что придавало Буайяру вид трупа с натянутой кожей. Впрочем, это определение недалеко от истины. Отведя взгляд в сторону, Алекс обратил внимание на дежурного санитара, стоявшего в уголке. Он поинтересовался у него, не посещал ли кто-нибудь шпрехшталмейстера в последнее время. Санитар ответил, что из посетителей в шатре бывали Марин Сеньер, месье Фельон, а также комиссар Обье. Словам о визите Обье Алекс не на шутку удивился. Поблагодарив санитара, он еще раз бросил взгляд на Буайяра и после этого покинул шатер, направившись к Герману.
Герман в это время заполнял личное дело Мариуса Дурре. Такие дела, являвшиеся своеобразными медицинскими картами, заводились на каждого человека, хоть раз воспользовавшегося услугами лазарета. В этот момент в шатер вошел Мартин. Ему, как и всем другим артистам, было очень интересно и важно узнать, в каком сейчас состоянии пребывал Буайяр.
– А, это ты, Мартин, – обратился Герман, завидев молодого человека. – С чем пожаловал? На вид выглядишь здоровым.