Двое униформистов, по-видимому, друзей Гастона, не стали мириться со страшным приговором и попытались снять Бризе со столба. В момент, когда они начали действовать, как из темной бездны выбежали трое надзирателей с железными палками, похожими на дубины, и схватили их. По крику одного из них ребят избили этими палками, после этого выкинув в скопившуюся толпу. Чтобы не провоцировать их еще больше, униформистам пришлось, ковыляя и приговаривая что-то, спешно убраться подальше. Тот надзиратель, что отдавал приказ об избиении, вышел вперед и утробным голосом прокричал пуще прошлого раза:
– Тот, кто посмеет ослушаться приговора господина директора – окажется на соседнем столбе! Всем сотрудникам запрещено предпринимать любые попытки добиться оправдания и освобождения Гастона Бризе, являющегося преступником, чья вина полностью доказана и подкреплена его собственным признанием в содеянном. Также запрещено подходить к позорному столбу ближе чем на метр и заводить беседу с преступником. Сейчас вам надлежит отправляться на ужин. Следуйте своему расписанию и не нарушайте дисциплину!
Ужин в этот день для всех был особенно необычен. Помимо наблюдения неприятного и ужасающего элемента уличного декора, в который превратился столб с Гастоном Бризе, львиная доля циркачей оказалась погружена в странные раздумья. Возможно, череда событий, произошедших в цирке за последнее время, наконец заставила людей сбросить толстую пелену наигранности и самообмана, что подавляли их сознание. Некоторым и вовсе казалось (и они не стеснялись об этом говорить за ужином), что иссякло действие какого-то мощного гипноза, примененного лично Хозяином, и снятого только лишь неожиданно новым методом наказания. Кто бы мог подумать, что именно это станет одним из важнейших факторов слома представления об окружающей реальности. Вполне даже возможно, что суть того гипноза, о котором то ли в шутку, то ли всерьез говорили некоторые циркачи, заключалась в постоянном повторении одного и того же наказания – истязания плетью на манеже Большого шапито. А здесь – новый, не опробованный и неизвестный вид наказания – пригвождение к столбу на улице, перед местом общей трапезы. Пропало также и неоспоримое утверждение о непогрешимости Хозяина и такой же непогрешимости всех его решений. Он словно показался для них в новом обличии; вместо доброго, любимого Господа, представленного в Новом Завете, предстал ветхозаветный Яхве – мстительный, ревнивый, жестокий, никак не допускающий самоволия. Утреннее выступление сотни сотрудников, впервые открыто выразивших недовольство принятым Хозяином решением, и даже открыто называвшееся стачкой (хоть и общего с настоящими стачками было мало), продемонстрировало, что циркачи могут и будут стоять друг за друга, даже за умершего, даже почти за незнакомого. Сегодня перед ужином Иштвана встречали как героя. Разумеется, таковым он был только для равных себе – почти бесправных работяг, являвшихся хребтом всей цирковой структуры. Для высших иерархов цирка (за исключением, разве что, Альфонса), боявшихся потерять свои должности и, вследствие этого, кормушки, позволявшие строить особняки под Парижем для будущей пенсии, поступок Иштвана не был чем-то иным, кроме как открытым мятежом и неповиновением высочайшей воле Хозяина. В их души также пробрался страх, снедающий и заражающий все вокруг. Фельон, находившийся в шаге от вершины власти, метался между Апельсиновым клубом, который для него все больше становился чужим и безынтересным, а в некоторой степени и опасным, и положением, сулившим огромные блага и, что для Анри было первостепенным, деньги. Как бы банально не звучало, но жадность, вкупе с непомерной гордыней пожирали остатки того положительного и бескорыстного, что пока еще оставалось в его душе.
Опасаясь возможных волнений среди сотрудников, Луа отдал приказ надзирателям отныне по трое патрулировать даже самые безопасные части цирка. Рядом с шатром-столовой поставлено было сразу пятеро, и количество надзирателей, охранявших «кварталы», значительно уменьшилось.
Через два дня, 7 марта, доктор Скотт пришел к Хозяину с очередным докладом о состоянии здоровья Буайяра. Герман выглядел очень расстроенным, лицо его было бледно и мокро. Перед тем, как войти в кабинет Хозяина, он трижды перекрестился и убрал платком пот со лба. Сеньер, в этот день чувствовавший себя немного лучше, нашел в себе силы работать с утра, не прерываясь на сон или обыкновенный бездельный отдых. Завидев напуганного Германа, Сеньер озадачился.
– Герман, что с тобой? – спросил он и подошел к Скотту. – На тебе лица нет! Я слушаю.
– Мой господин, хотелось бы пожелать вам доброго дня, однако лукавить не буду, – произнес Герман и прошел чуть вперед. – Пришел я с докладом относительно здоровья месье Буайяра.
Спонтанное удивление Сеньера сменилось недовольным изумлением.
– По тому, как ты выглядишь, становится понятен твой доклад и без нудных слов, – сказал Сеньер и налил себе воды из графина, стоявшего на столике у шкафа с книгами. Посмотрев на Скотта, Сеньер налил и ему.