Весь последующий день ничего удивительного не происходило. Артисты выступали, зрители смотрели. Однако недовольство посетителей закрытием Большого шапито росло по мере наступления вечера, поскольку к вечеру в цирке оказалось свыше пяти тысяч человек, что несравнимо мало по отношению к пятницам или субботам. Чтобы хоть как-то задобрить людей, Фельон взял на себя смелость устроить вечернее представление на открытом воздухе. Целевой аудиторией сделали детей, как наиболее завлекаемых зрителей. Если шли дети – то за ними устремлялись и их родители, ведь не бросить же им своих любимых чад. Выступать же было поручено артистам на ходулях, клоунам в вычурных костюмах, театральным актерам, кукольникам и т.п. Совсем недавно начался Великий пост, а в Венеции карнавалы не проводились уже без четверти сотню лет, потому такая идея – провести в это воскресение небольшой вечерний карнавал – пришла Фельону сразу же. Когда об этой его инициативе узнал Хозяин, то высказался одобрительно о ней, сочтя подобное представление прекрасным отвлечением от закрытого Большого шапито. И хотя по религиозным соображениям уже требовалось соблюдать сорокадневный пост в честь грядущей Пасхи, на цирковой кухне готовились вкусности всех разновидностей: от лепешек и рогаликов, до молочных напитков с сахарным сиропом и яблок в карамели. На «карнавале одного вечера», как выразился Фельон, продавались разные игрушки и красивые изделия, которые охотно скупали родители для своих детей. Чуть позже из клеток вывели несколько уродцев и, чтобы рассмешить посетителей, стали обливать сладкой водой и обкидывать перьями, сталкивать друг с другом, словно разъяренных петухов, всячески принижать их достоинство, играя в извозчиков и ездовых животных (кто выступал в какой роли, думается, вам будет несложно догадаться). К семи часам пополудни весь этот «карнавал» выглядел лишь бледной копией величественного Венецианского карнавала прошлого. Омар, имевший возможность к тому времени отдохнуть и наблюдать за происходящим, в своих мыслях описывал это так: «Чудовищная картина предстала передо мной. Казалось, кто-то сильно захотел крови, потому что все тамошние представления были бесплатны, а с уродцами вытворяли вещи, описывать которые приходиться, переступая через собственную совесть. Одного, похожего на свинью, прилюдно раздели догола и нагого заставили изображать то животное, с которым я его сравнил. За неповиновение его хлестали, и бедняге только и оставалось, что хрюкать и бегать на четвереньках. Потом какой-то душегуб, малый небольшого роста и, возможно, года на три постарше меня, уселся на эту «свинью» и стал кататься по территории, отведенной для вечернего представления. Кассиры, бездушные прислужники Жоржа Франка, помешанные на выручке, немедля сгруппировались и прибежали с новым товаром: рогатками и шариками. Откуда они их взяли – мне неизвестно – но раскупили их с феноменальной быстротой. Шарики полетели в нагого уродца, от чего тот повалился на землю и стал плакать. Женщины немного смутились после этого, но мужчины и дети продолжили безудержно смеяться. На смену этому уродцу привели какого-то негра. Раздевать его не стали, иначе бы женщины раскраснелись бы до предела. Вместо этого его также поставили на четвереньки, а на спину ему встал тучный бледнолицый коммивояжер, ставший расхваливать невероятную выносливость негра. Как вы уже могли догадаться, коммивояжер предлагал купить негра у цирка. Неожиданно из карнавала, хоть и зверского, представление превратилось в торги по покупке раба. Я, совсем недавно получивший свободу, а до того обремененный обязанностью прислуживать своему хозяину, прекрасно понимал, чем может закончиться жизнь бедолаги с крепкой спиной. Благо, торги быстро прекратились, и тучный коммивояжер не успел сломать своим весом спину негру. Однако против блага было то, что негра купил один господин за три тысячи франков. Надзиратели сразу же увели новоиспеченного раба, а праздник ужаса продолжился. Уродцев больше не приводили, вместо них стали выступать извергатели, йоги, жившие в том же «квартале», в котором обитал Петр Дубов. Кстати говоря, и его хотели запихнуть в программу вечернего представления, но он деликатно отказался, едва не сломав шею надзирателю, пришедшему его оповестить. Дальше глазеть я не стал, больно было. Хватило того, что уже увидел».