По совету Отца Дайодора столб с Гастоном Бризе, который продолжал мучиться от болей во рту и лютого голода, перенесли в место, которое менее всех было посещаемо циркачами – в «квартал» уродов. Цирковые декораторы сняли все красочные надписи, убрали все разноцветные украшения и заменили их большими траурными лентами. Подобным образом к оформлению цирка подходили и после смерти Густава Лорнау, однако в этот раз черного цвета было намного больше. В Большом шапито горели тысячи свечей, манеж превратился в церковный алтарь, на постаменте стоял черный гроб, пока еще не закрытый. Люди пользовались каждой минутой, чтобы посмотреть на белое чистое лицо Буайяра, выглядевшее умиротворенно и спокойно. Однако мрачная атмосфера, царившая вокруг, давила на всех, напоминая, что собрало всех здесь. Неподалеку от гроба, будто в почетном карауле, стояли те, кто еще совсем недавно с почтительным раболепием относился к почившему. Теперь же они переглядывались между собой, обдумывая каждый шаг и каждое слово, которое нужно будет произнести сегодня, потому что от этого зависели судьбы их всех. И ни пение циркового хора, на пару часов ставшего церковным, ни десятки и сотни сотрудников, стройным ходом шедших перед ними, не смогли заглушить волнения, переполнявшего их души. Волнение не было связано с самой процедурой прощания и, если можно сказать так, похорон на повозке (потому что никто из цирковых не увидит, как гроб зарывают в землю). Напротив, эта часть дня им казалась наиболее спокойной и не предвещающей ничего интересного. Все дело было в том, дорогие друзья, что каждый цирковой «лорд» надеялся получить повышение по службе и достигнуть поста «великого визиря» империи под названием «Парадиз». Большей ценностью обладал в иерархии не пост шпрехшталмейстера, потому как весьма обширный круг его полномочий не выходил за пределы Большого шапито, в котором он был абсолютным властителем. За пост управляющего делами все бороться собрались. Анри Фельон, временно занимающий его уже больше недели, не делал ровным счетом ничего для того, чтобы доказать Хозяину, что только он достоин этой должности. Вместо этого Фельон за неделю попал под власть тех грехов, в которых сам в свое время обвинял Буайяра. Как подметил Жорж Франк в беседе, произошедшей во время прощания: «Этот бородатый осел потонул в трясине спеси и до того погряз в хищениях из казны, что отправил в Лион письмо лучшему портному на юге с просьбой сшить костюм с золотыми пуговицами и вставленными в них сапфирами!» На самом деле Жорж Франк сам не был безгрешен: подворовывая из кассы, он сумел насобирать денег на бриллиантовые запонки и костюм у того же лионского портного (пусть и без золотых пуговиц). То же самое относилось и ко всем высшим иерархам цирка. Обычное лицемерие, чтобы добиться дискредитации самого сильного противника и вывести его из игры. Да и между собой они не особо ладили. Лишь на те пару часов им удалось приглушить пылающую ненависть друг к другу, чтобы не упасть лицом в грязь в глазах и Хозяина, и мэра Дижона.
Гроб, рядом с которым они стояли в почетном карауле, как уже было сказано выше, имел насыщенный черный цвет, длиной превышал два метра, а изнутри отделан был бархатом и шелком. Ручки гроба были изготовлены из чистого золота, а на крышке, лежавшей снизу, красовался вензель предприятия, его изготовившего. Да, гроб не был заказан специально для усопшего, иначе бы на это ушло несколько недель, а у Хозяина до последнего момента оставалась надежда на выздоровление Буайяра. Поэтому, как только он умер, по приказу Сеньера в город отправился Николя Леви с целью купить самый подходящий гроб, наиболее соответствующий статусу человека, которому предстояло в нем лежать до скончания времен. Денег ему сказано было не жалеть. Со своей задачей Леви справился успешно – за гроб пришлось отстегнуть тринадцать тысяч франков. Выбирать же долго не пришлось. Когда Леви приехал в мастерскую по изготовлению гробов и предоставлению ритуальных услуг (заведение тесно сотрудничало с местной епархией), то попросил показать ему самый дорогой и роскошный гроб. На этом процесс выбора завершился. К слову сказать, будь Буайяр жив, то вряд ли отказался бы быть похороненным в нем. Буайяр лежал на бархатной подушке, на мягкой подкладке, в парадном костюме и со всеми украшениями и аксессуарами. По распоряжению Отца Дайодора в гроб также положили распятие, лежавшее на груди Буайяра в момент кончины, а также Евангелие, экземпляр которого священник заставил купить Леви в той же мастерской.