Когда началась заупокойная месса, на улице снова пошел дождь. Не такой сильный, как три дня назад, однако сопровождавшийся громом пострашнее прежнего. Внутри же погода не ощущалась, словно отдельный мир, со своей сумеречной природой, со своими безотрадными красками, возник в Большом шапито. Свыше полутора тысяч человек ждали начала священного обряда. Сеньер запретил отпевать Буайяра в городском соборе, а потому крупнейший цирковой шатер в мире на некоторое время принял на себя функции громадной капеллы. Омар, как иноверец, в заупокойной мессе участия не принимал, но ему позволили остаться в Большом шапито и издалека наблюдать за тем, что происходит. Месье Дюбуа, как гость особенно почетный, стоял ближе всех. Рядом с ним стояли Хозяин с Фельоном. Чтобы вокруг манежа уместилось больше людей, пришлось разобрать оградительную конструкцию и снять защитную сетку. Таким образом, проход на манеж стал полностью свободным, а Большое шапито стало максимально похоже на древнегреческий амфитеатр.
Отцу Дайодору прислуживали двое мальчиков, служивших в группе цирковых клоунов. В их обязанности входили стандартные функции аколита, то есть зажигание свечей, подношение кадильницы, держание Священного писания перед глазами служителя. Ребята не сильно разбирались в том, что делали, однако справлялись вполне добротно. В какой-то момент Омар, немного подуставший от всего хода мессы, заметил среди циркачей одного человека, который вел себя странно, а если учесть характер мероприятия, то вообще неадекватно. Он дергался, оглядывался, переминался с ноги на ногу, пытался что-то разглядеть впереди себя. Стоял он не сказать, чтобы далеко от центра манежа, но и не достаточно близко, чтобы четко видеть весь ход литургии. Здесь требуется сказать, что зрительские места в Большом шапито разобрали, а присутствующим на прощании и мессе необходимо было стоять в несколько полуколец вокруг манежа. Сеньеру показалось слишком кощунственным, если люди будут сидеть во время церковной службы, словно зрители, пришедшие посмотреть на зрелищное представление. Присмотревшись, Омар понял, что человек, ведший себя как-то подозрительно, был ему знаком. Слишком знакома была его прическа (а видел в данный момент бен Али его лишь сзади, поскольку стоял позади всех полуколец), а также весьма элегантная стойка, которую он будто бы автоматически принимал, когда на некоторое время успокаивался. В этот момент Отец Дайодор подошел к гробу и начал читать молитву. На слове «Аминь» все перекрестились, и подозрительный человек зачем-то обернулся, тем самым позволив Омару разглядеть его лицо. Оказался это Жак Турнье. Но сам факт того, что человеком он был знакомым, никак не оправдывал его поведение. В момент, когда Отец Дайодор пригласил к гробу Хозяина, Жак медленно пошел вперед, аккуратно проталкиваясь через полукольца людей. Омар захотел последовать за ним, чтобы выяснить, с какой целью он пробирается к Сеньеру, потому что было очевидно, что именно к нему Жак направлялся, иначе бы не сдвинулся с места одновременно с ним.
Однако неожиданно Омара остановил комиссар Обье, тоже по какой-то причине, неизвестной бен Али, не принял участие в мессе.
– Месье Обье? Вы как тут, почему не в общей массе? – спросил Омар, опешив.
– Не переживайте, сударь, я не сбежал, – усмешливо ответил комиссар и встал рядом. – Суть заключается в том, что я не католической веры. Я – гугенот.
– Насколько мне помниться, гугеноты – это последователи учения некоего Жана Кальвина, прозванные так во Франции, – произнес Омар, позабыв о Жаке Турнье.
Обье опять усмехнулся.
– А вы весьма начитаны и умны, сударь, – сказал он и посмотрел на манеж. – Глядите, какое великолепие. Торжество готики и печали, лишь на пару часов порадовавшее нас такой замечательной мрачнотой.
– Всеобщие печаль и скорбь кажутся вам великолепными? – недоумевал Омар.
– О да, разумеется, – утвердительно сказал Обье. – За это я и люблю ваш цирк. При сохранении чудовищной и пугающей радости, при царящей атмосфере веселья и смеха, когда вы открыты, – наблюдать, как в корне перевоплощается все, что здесь есть, когда ваши ворота закрыты для посторонних людей, – сущее наслаждение. Именно тогда и становится известна истинная сущность каждого из вас. Словно колдовство, примененное злым волшебником, а может, и самим дьяволом, чтобы показать, что даже у тех, кто дарит радость, смех и восхищает простых людей, есть темная сторона, и она гораздо сильнее светлой. Будь «Фауст» Гёте не простой драмой, созданной величайшим умом Европы прошлого столетия, а описанием реальных событий, то я бы даже подумал, что ваш многоуважаемый директор заключил с Мефистофелем такую же сделку, ха-ха-ха!
Омару стало немного не по себе от потока философской мысли, излитого комиссаром полиции.
– Если бы я не знал вас, комиссар, – попытавшись сделать несерьезный вид, саркастично сказал Омар, – то принял бы вас за писателя, либо за держателя небольшого философского клуба в Женеве.
– Почему именно в Женеве, сударь?
– Потому что в Женеве законны все ереси, месье.