– Не нервничайте же, успокойтесь, – Обье, казалось, сверкнул своими ястребиными глазами, стараясь погасить огонь в глазах Мартина. – Ваш дорогой друг, насколько я понял, через три часа после завершения ужина, я тогда как раз совершал первую вечернюю прогулку, спешно направлялся к комплексу врачебных шатров. Только я не разобрал, в лазарет ли он шел, или же именно в шатер доктора Скотта.
– Боже, какой ужасный поступок, Иштван! – еле сдерживая крик, промолвил Мартин. – Комиссар! Моей благодарности не будет ограничений, я вас уверяю! Пусть Господь вас хранит!
– Полно, месье Бедивер, полно, – отмежевался Обье. – Я лишь, как верный своему долгу офицер полиции, оказал помощь нуждающемуся гражданину.
Поклонившись, Мартин поспешил к шатру Скотта, но в последний миг комиссар добавил ему вслед:
– Передавайте большой привет своему батюшке!
Не останавливаясь, Мартин продолжил движение, пребывая, однако, в ощущении полнейшего изумления и непонимания. Вход в шатер охраняли все те же охранники, давно заснувшие и лежавшие друг на друге. Безо всяких проблем преодолев их, Мартин вошел в шатер отца. Долго искать не пришлось: из одной из операционных раздавались громкие и до боли знакомые голоса. Поначалу надзиратели, стоявшие прямо на проходе в нужную операционную, не заметили ловкого и быстрого Мартина, но, когда тот попытался пройти непосредственно мимо них, они, разумеется, сразу же его схватили и затащили внутрь, оказав, тем самым, тому фактически «медвежью услугу».
Данному происшествию оказался особенно удивлен даже не Скотт, хотя и он тоже весьма опешил, но Иштван, заговаривавший все это время доктора и отсрочивавший время наступления жуткой операции, удивился особенно сильно. Хотя, слово «удивился» здесь не слишком подойдет, потому что невозможно точно подобрать слово, чтобы описать ту степень потрясения, объединенного со страхом и растерянностью, что воцарились на сердце и, что намного важнее, в душе у Иштвана в тот момент, когда надзиратели втащили Мартина в операционную.
– Иштван, наконец-то я нашел тебя! – не сумел сдержаться Мартин. – Что с тобой? Почему ты привязан какими-то ремнями к креслу? – голос его стал дрожать, а глаза невольно наполнились слезами. – Отец, что ты с ним собираешься делать? Ответь мне!
– Мартин! – мгновенно прокричал Иштван, оборвав открывшего рот Германа, чем изрядно его задел. – Вот на кой черт ты сюда пришел! Как я был глуп! Господи, теперь он и тебя замучает!
– О чем ты говоришь? – с недоумением спросил Мартин. – Что отец надумал?
– Да какой он тебе отец! – не выдержав, снова крикнул Иштван. – Он самый настоящий дьявол!
Диалог Мартина с Иштваном сильно злил Германа, то и дело пытавшегося вставить слово. Но через пару реплик он прекратил попытки вмешаться, решив понаблюдать за их разговором.
– Он как-то унижал тебя? – Мартин все еще не мог понять, что происходит, он смотрел только на Иштвана и не успел заметить человеческие конечности на столах и банки с глазами. – Я пришел, потому что ты пропал несколько часов назад! Ты жив, вот что самое главное сейчас, – теперь он посмотрел на отца. – Отец, позволь нам уйти. Мы больше не потревожим тебя, обещаю.
В ответ на это Герман в привычной манере рассмеялся, давая понять, что не собирается даже рассматривать подобный исход из сложившейся ситуации.
– Ты серьезно? – сквозь смех спросил он Мартина, и, когда тот утвердительно кивнул, вновь рассмеялся. – Нет, я, конечно, предполагал, что ты с детства бы…как бы это сказать…особенным, что ли, но, чтобы настолько – никогда даже мысли не допускал. Все-таки мы с тобой слишком уж разные, мальчик…
– Не спорю, – гордо ответил Мартин, пребывая, кстати говоря, до сих пор в жестоких объятиях надзирателей. – И я этим страстно горжусь.
Последнее сказанное предложение окончательно вывело Германа из себя, и он отдал приказ посадить Мартина на кресло, соседнее тому, в котором располагался Иштван. Его тоже привязали ремнями, после чего надзиратели вернулись на свои посты.
Только лишь после этого у Мартина появилась возможность с пристрастием осмотреть операционную. От увиденного его также чуть было не стошнило, однако он сдержался, хотя смрад стоял непереносимый. Увидев висевшего в углу обессиленного Дурре, Мартин закричал в его сторону, и тот поднял на него медленно угасавший взгляд и слабо улыбнулся, как бы приветствуя. Сказать что-либо словами он не мог – слишком тяжело ему было.
Герман, немного успокоившись, приказал санитарам завязать Мартину рот, мотивируя это тем, чтобы тот не вопил, как мелкая псина перед медведем. Приказ был выполнен немедленно.
– Что ты хочешь делать? – спросил Иштван.