Мартин смог лишь выдавить яростный стон, но он не впечатлил доктора. Скотт взял чистую пилу и начал эксперимент. Завершился он даже быстрее, чем в случае с Иштваном. Возможно, причиной тому было сложение тела Мартина, а точнее – его костей рук. Они были намного тоньше и хрупче, нежели кости рук Иштвана: мощные, прочные, резать которые достаточно затруднительно. Мартин, будь у него стойкости, как у Петра Дубова, мог бы вообще не обратить внимания на только что свершившийся факт отрезания двух пальцев, однако мы не сказочники, так что придется рассказывать по существу. Мартин готов был разорвать зубами тряпку во рту, лишь бы получить возможность закричать, чтобы почувствовать себя хоть немного легче. Но Герман не дал ему такой возможности, наоборот, за страданиями его тому даже нравилось наблюдать. И он смотрел на сына пристально, не моргая, вглядываясь в каждое мокрое местечко, омытое бесконечными слезами. Что-то такое все еще заставляло Мартина плакать, хотя ему жутко не хотелось выглядеть слабым перед человеком, который больше не хотел быть его отцом. Видимо, вспоминались уроки Мариуса Дурре, который говорил, что слезы – не признак слабости, но самый яркий признак человечности и присутствия души.
Проделав с остатками некогда длинных красивых пальцев Мартина ровно то же самое, что и с остатками пальцев Иштвана, санитары принялись уносить инструменты туда, откуда они их взяли. Прижигание кровоточащих участков плоти особенно тяжело далось Мартину, он едва не потерял сознание и без помощи эфира. Герман, кончив наблюдать за болевым припадком «испытуемого», вновь вымыл руки в теплой воде и тщательно вытер их полотенцем. Ритуал мытья рук требовался Скотту лишь для того, чтобы чувствовать себя спокойней, потому что за время проведения операций, что первой, что второй, ни одной капли крови он на руки не поймал, хотя резал достаточно агрессивно.
Кончив и это дело, он опять подошел к Мартину и все же стянул с его рта тряпку, чем оказал очень дельную услугу. Резко Мартин принялся хватать воздух ртом, пытаясь насытиться. Ему было все равно, что воздух давно был отравлен сочетанием эфира, спирта, формальдегида, трупного зловония и запаха крови.
– Дыши, дыши, воздух тебе еще пригодится, – негромко проговорил Герман и подозвал одного санитара. – Расстегни ему ремни. Пусть идет.
– Вы уверены, месье? – опасливо спросил санитар.
– Уверен. Выполняй.
Санитар покорно подошел к креслу и стал выполнять приказ. Мартин недоумевающе посмотрел на Германа. Тот это заметил и озлобленно произнес:
– Я отпускаю тебя потому лишь, что исчезновение сразу двоих главных артистов Большого шапито вызовет слишком много вопросов и слухов, что мне совершенно не нужно. Твоего…кхм…друга я оставляю себе в качестве гарантии, что ты будешь молчать. В принципе, ты и так будешь молчать. Ты слишком слаб и труслив, чтобы даже возразить мне, бояться нечего и некого, – тут санитар закончил расстегивать ремни. – Можешь идти и уткнуться в подушку, как ты всегда делаешь, если тебе дурно, ха-ха-ха!
Промолчав, Мартин не сразу воспользовался предоставленной возможностью. Ему было очень страшно, он с недоверием отнесся к полученной свободе, не без оснований подозревая, что за этим может крыться какая-нибудь подстава. К тому же, ему не хотелось бросать Иштвана, который все еще находился в бессознательном состоянии. Но спустя минуту на него снизошла мысль, позволяющая добиться последующего освобождения Иштвана. Пришлось все же уйти. Тяжело, больно, страшно. Но Мартин проявил стойкость, которой позавидовал бы и Петр Дубов.