– Ну вот и все, вашего обожаемого наставника нет, – констатировал Герман, ради приличия измерив пульс Мариуса, которого не было. – Теперь ваша очередь. Убивать вас я, конечно, не буду, но опыт провести необходимо. Итак, приступим!
Первым делом он использовал эфир на Иштване. Эффект оказался поразительным: Иштван погрузился в бессознательное состояние крайне быстро, а разбудить его двумя оплеухами не удалось. Убедившись, что Иштван готов к операции, Герман протер его правую руку сначала мокрой тряпкой, а после провел воображаемую линию на безымянном пальце и мизинце. Один санитар загнул остальные пальцы и крепко держал руку в районе запястья, дабы кисть не болталась. Мартин смотрел на это завороженно, но завороженность его была отнюдь не приятной, не вызвана любопытством, отнюдь. Он боялся, что Иштвану будет причинен страшный вред, и потому надеялся, что такого не случиться, хотя внутренне готов был к любому исходу, поскольку очень хорошо знал своего отца и был уверен, что тот постарается довести дело до логического завершения, попутно до такой степени унизив и обескровив Иштвана, что тот не сможет потом даже говорить. Доктор Скотт, помимо своего поистине библейского гнева, знаменит был своей извращенной, доведенной до абсурда мстительностью. И это его свойство имело более опасные последствия, нежели гнев.
И вот, началось. Резкие движения пилой – и двух пальцев больше нет на своих местах. Они упали на пол, и их поднял санитар, чтобы потом заспиртовать, как чьи-то глаза ранее. Из оставшихся маленьких частей фаланг, которые отрезать не удалось, хлынула кровь, не так быстро, как можно подумать, однако достаточно сильно и резво. Герман отошел, а санитары принялись обрабатывать сочившиеся участки. Один из санитаров поднес свечу к данным участкам и подержал огонь у каждого из них, чтобы прижечь плоть. От этого Иштван едва не очнулся, однако эфира в его организме было еще достаточно много, чтобы этому воспрепятствовать. Герман, положив пилу на столик, принялся рассматривать Иштвана, наблюдать за его поведением в бессознательном состоянии, следил за тем, как прижигаются оставшиеся элементы отрезанных пальцев. Мартин, казалось, скоро распухнет от слез, потому что плакать он не прекращал уже полчаса. От уведенного только что он чуть не впал в истерику, и лишь осознание того, что он – следующий, удержало его от раздирания горла, хотя не прибавило уверенности или воодушевления. Было бы весьма странно и необычно, если бы любой человек, необязательно Мартин и необязательно в подобной ситуации (никому не советуем попадать в подобные ситуации), воодушевился или почувствовал бы себя уверенней и смелее, если бы знал, что его через несколько минут будут унижать или, что еще страшнее, резать на живую, причем не ради спасения его самого, а ради увеселения того, кто будет резать. Бросает в дрожь только от одной мысли о подобном. Вот и Мартин дрожал. Не кричал и не истерил – рыдал и дрожал. Ему хотелось дышать чистым воздухом. Во всем цирке (не считая передвижной котельной) сейчас царила атмосфера спокойствия, чистоты, тишины и благоденствия. Воздух был наполнен свежестью и прохладой. Это снаружи, на территории цирка. А что внутри той операционной? А внутри запах стал еще отвратнее. Чувствовать запах обгорелой плоти было почти невозможно – хотелось отрастить крылья и вылететь к самым небесам, чтобы выветрить из носа и из головы весь этот ужас. Но Мартин был бессилен против надзирателей и отца. А крыльев отрастить не мог. Приходилось терпеть.
– Ну, с ним закончили, – сказал удовлетворенно Герман, подходя к Мартину. – Теперь этот.
Санитары поняли сразу и приготовили второй комплект хирургических инструментов. Вымыв руки в теплой воде, Герман отметил воображаемой линией места для прохождения пилы на безымянном пальце и мизинце левой руки Мартина. Когда Мартин начал сопротивляться, санитары вцепились ему в руку, сжав почти до посинения.
– Ну что, Мартин, готов? – издевательски спросил Герман, не ожидая ответа.