Марин зарыдала, а Сеньер, пребывая в абсолютном бешенстве, набросился на нее со всей силы ударил ее по лицу, отбросив к книжному шкафу, благодаря чему Марин не упала на пол. Из разбитой губы ее потекла струйка светлой крови.
– Как ты смеешь, черт тебя подери!? – объятый безумным гневом, рычал Сеньер. – Я дал тебе жизнь, дал тебе все, а ты смеешь меня в чем-то обвинять?! Убирайся с глаз моих, иначе я не остановлюсь! Вон!!!
Сеньер отошел обратно к столу, яростно пнул кресло и оперся об него, дабы не упасть. Он прерывисто и надсадно дышал, обдавая пламенным воздухом толстую мокрую шею. Волосы как у него, так и у Марин растрепались в разные стороны. Все лакеи попрятались по каморкам, страшась пошевельнуться. Ларош, находившийся в соседней комнате, с ужасом слушал все, но боялся выйти к ним. Он бы мог спокойно остановить конфликт, но он надеялся на сразу несколько возможных вариантов завершения ссоры, да и к тому же чудовищно боялся Сеньера, впавшего в берсеркерскую ярость. Слова дочери настолько сильно подействовали на его психику, что остановить его, казалось, было в данный момент невозможно.
Марин, отдышавшись, но не переставая плакать, с разбитой губой выпрямилась и гордым голосом сказала:
– Тогда только убив меня, ты сможешь что-либо сделать с людьми, которых я считаю друзьями. Я никуда не уйду и не поеду, с меня хватит быть твоей фарфоровой куклой.
Рассчитывая, что отец под давлением чувств остановится и согласится с ее доводами, Марин подошла чуть ближе. Сеньер мельком взглянул на нее, после чего достал из нижнего ящика стола револьвер, проверил наличие пуль в барабане и положил его на стол.
– Нет, отец, – добродушно промолвила Марин, подходя ближе, – ты не сможешь этого сделать. Ты не убьешь свою единственную дочь, не сумеешь. Ты не всесильный. Я люблю тебя, и ты любишь меня.
– Еще ты любишь того араба-раба бен Али, да? – холодно спросил Сеньер, не поднимая глаз на дочь.
– Да, люблю, – тихо ответила Марин. – И он не раб, помни это.
– Тебя не исправить, к сожалению, – сказал Сеньер и взял в руку револьвер. – Как жаль, правда? Моя дочь приходится единственным препятствием для установления законности и порядка в самом большом цирке на свете. Что ж, неудачно получилось, не смог я тебя воспитать достойным человеком. Как жаль…
– Отец!
– Господи, прости!
Сеньер трижды выстрелил в Марин и бросил револьвер на пол. Две пули попали в живот, а третья угодила в левое легкое. Марин упала на пол и стала судорожно дергаться, будучи не в силах что-либо сказать. Она жадно пыталась хватать воздух ртом, но болевой шок практически сковал ее мышцы, и легкие не работали. Буквально за несколько секунд под телом Марин образовалась большая лужа крови. Она жутко кашляла, изо рта вытекала темная кровь, глаза остекленели и шокированно смотрели в пустоту. Марин уже не могла здраво мыслить, поскольку мозг начал умирать. Сеньер подошел к ней и произнес с полнейшим хладнокровием:
– Пойми, даже моя дочь не сможет помешать мне сохранить власть и богатство, к которым я шел почти тридцать лет.
После этого он вернулся к столу и сел в кресло. Закрыв глаза, он стал слушать мучительные стоны Марин, которая захлебывалась собственной кровью. Нельзя сказать, что ему нравилось, но явно не причиняло душевных страданий. Когда звуки перестали исходить от умирающей дочери, Сеньер позвал Лароша. Тот не сразу пришел, поскольку боялся даже заглянуть в кабинет. Лишь на третий раз он отозвался и зашел, озираясь по сторонам. Увидев лежавшую в громадной кровавой луже Марин, он едва не упал на пол. Сеньер помолчал еще минуты три, дожидаясь, пока Марин окончательно испустит дух. Ларош стоял на одном месте и трясся от страха, не представляя, для чего его вызвал Хозяин.
– Дышит? – спросил Сеньер Лароша.
– Ч-что? – переспросил Ларош, не поняв сути вопроса.
– Она дышит?! – рявкнул еще раз Сеньер.
Ларош затрясся еще сильнее, по спине скатилась холодная капелька пота.
– В-вроде н-нет, – слегка заикаясь от волнения, произнес Ларош, поглядев секунду на тело Марин. Она действительно к тому моменту уже не дышала. Кровь начала медленно сворачиваться в области ран, но пули не позволяли до конца этому совершиться, пропуская струйки крови наружу, увеличивая размеры и без того необъятной темной лужи.
– Хорошо, – сказал Сеньер, от чего у Лароша прошел мороз по коже. – А теперь возьми и убери это отсюда. Отнеси к мятежникам, пусть поклюют. Да прикажи, пускай вычистят пол, некрасиво.
Подождав пару секунд, он добавил:
– И не вздумай переспрашивать, у меня совершенно нет сейчас желания повторять.
Ларош кивнул головой, но все же осмелился сказать:
– Мой г-господин, позвольте сказать. Это же ваша дочь… Как я могу к ней п-прикасаться? Я…я…п-просто это…
Не выдержав, Сеньер схватил револьвер и выстрелил в левое окно. Ларош от страха накрыл голову руками и присел.
– Ты начинаешь меня выводить из себя, Жан! – прокричал Сеньер. – Живо выполняй мой приказ, иначе сам отправишься кормить червей!