Выдавив из себя эти слова, Жероним подошел к стулу, стоявшему у бюро, хотел присесть, но не удержался и упал на пол без чувств и больше не очнулся.
Странное, но вполне объяснимое дело: человеку не нравиться действовать не по-своему. Обязательно да захочется сделать все по-своему. Даже если от этого возрастет степень проблемы, даже если станет только хуже. О последствиях думают только на двух этапах – во время разработки плана и уже после его реализации, когда последствия оказываются видны налицо. Особенности человеческой психологии можно изучать бесконечно, они крайне интересны; например, подобным образом за солдатами Оранской крепости часто наблюдал Омар, отмечая повадки и привычки своих тюремщиков, что позволило ему впоследствии много раз мимо них проскальзывать. Но что, если ситуация куда сложнее? Не нужно долгое время следить за тем, как себя ведут тупоголовые солдаты, не умеющие даже на лошадях верхом ездить. Но нужно предугадать, что человек, которому ты полностью доверяешь, который клятвенно пообещал следовать правилам и не предпринимать ничего по собственному усмотрению, – полностью по-другому подействует, что сделает по-своему, черт возьми! Омар, к сожалению, не оказался настолько умным и проницательным, чтобы пробить пелену любовного обожания и всеполнейшего доверия к Марин и продумать вариант на случай, если она решит поступить по-своему. И она поступила. Читая один из романов Бальзака (вроде бы «Шагреневую кожу»), она обдумывала попутно свои шансы поспособствовать мирному разрешению конфликта в цирке. Все не могла успокоиться и дать возможность людям наконец поубивать друг друга. Перебрав в голове несколько вариантов, Марин остановилась на самом примитивном и наименее реализуемом, но зато самом прямолинейном, – прийти и открыто поговорить с отцом по этому щекотливому, если не сказать душетрепещущему, вопросу. Идея абсолютно безумная, но Марин уже было не остановить. Да и некому: Клэр и Катрин в лучшем мире, Омар, Иштван и Мартин занимались подготовкой к восстанию, а Юби, с которым Марин в последнее время сдружилась, проводил время с Жаном Лорнау. Не имея на пути видимых препятствий, Марин положила книгу на резной геридон и отправилась к отцу.
Выйдя из своего шатра, Марин оказалась подхвачена сильным холодным ветром, который взялся неизвестно откуда. Едва устояв на ногах, Марин посмотрела на небо. Не было той необъятной голубизны, в которую глядел Лабушер часом ранее, но скопилась стая грязно-серых туч, заслонивших собою апрельское солнце. Пыль, поднятая ветром с земли, всячески стремилась попасть в лицо, словно пытаясь пробудить от наваждения. Любой другой человек тех времен на данном этапе давно бы развернулся и вернулся обратно, приняв столь резкое изменение настроения погоды за дурной знак, но только не Марин. Ей было, конечно, не по себе, однако она не связывала свой визит к отцу с гневом природы. Она больше беспокоилась за отца, настроение которого могло поменяться кардинально из-за перемены погоды. Хотя ему не нравилась как раз погода солнечная, яркая, слепящая глаза, он не мог переносить крайне быстрых изменений за окном. В частности, начинало жутко крутить суставы, болела голова, а для успокоения приходилось упиваться опиумом и коньяком. Поэтому Марин долго задерживаться на улице не стала и побежала к шатру отца, который на фоне наступившей темноты и разъяренного ветра напоминал логово дракона или злого волшебника, что вынашивает планы по захвату мира, а тучи с ветром наоборот являются атрибутами его мистического образа.
Стоявшие у входа надзиратели перегородили Марин путь. Удивленная и обескураженная, Марин возмущенно сказала:
– Вы издеваетесь надо мной? Что теперь является основанием не пускать меня к отцу?
– Личный запрет Хозяина пускать к нему кого-либо без его ведома, – холодно ответил один из надзирателей.
Марин уже собиралась возвращаться обратно с ничем, но тут вышел Ларош.
– Пропустите мадемуазель Сеньер, – сказал он повелительно. – Хозяин позволил.
Надзиратели расступились, и Марин радостно прошла вперед.
– Неужели папа разрешил? – спросила она Лароша, идя вместе с ним по внешнему шатру, выполнявшему функции громадной прихожей.
– Нет, месье Сеньер не знает о вашем визите, – ответил он с усмешкой. – Однако я не мог позволить, чтобы вы расстраивались. Уверен, ваш отец будет бесконечно рад вашему визиту.
– Спасибо, Жан, – произнесла Марин и улыбнулась.
Ларош проводил ее до прохода в кабинет Хозяина, а после удалился в свою часть шатра.
Марин прошла в кабинет отца. Сеньер давно занимался привычными делами – возился с бумагами, безостановочно ставя свой автограф на том или ином документе. Подписанный документ сразу же забирал лакей и относил в комнату Лароша, где последний складывал его в специальную коробку, которую потом приносил обратно Сеньеру для проставления печатей. Сеньеру уже было тяжело сразу подписывать и визировать документы, потому и был придуман такой механизм, позволявший одновременно выполнять только одно дело, не напрягаясь и не делая лишних телодвижений.