Действительно, «золотой квартал» был окружен со всех сторон, кроме той, что примыкала к забору и выходила на лес. Теоретически Сеньер мог бы сбежать через лес, но о вероятности подобного его поступка не шло и речи: чудовищная гордыня не позволила бы ему так сделать, и все это понимали. Возможно, он все еще верил в свою победу и распространял свой оптимизм (хотя, скорее это было помутнение рассудка) на оставшихся сторонников. А возникшую паузу между окружением «золотого квартала» и началом штурма он интерпретировал не иначе, как разлад в лагере мятежников. На самом же деле разлада не наблюдалось (пока что), но наблюдались некоторые противоречия относительно судьбы надзирателей, взятых в плен, и тех, кого еще предстояло в плен взять. Моррейн выступал за сохранение им жизней и оставление на работе в качестве особой службы правопорядка, сократив лишь их число с трех сотен, как было при Сеньере, до тридцати. Ему противостояли в споре все остальные члены Апельсинового клуба, для которых была неприемлема сама возможность оставления в цирке свободных людей такой должности, как надзиратель. Проспорили до самого вечера и решили пока отложить этот вопрос до полной победы над Сеньером. Тем не менее, втайне от остальных Алекс продолжил вербовать надзирателей и дал приказ своим агентам брать новых кандидатов в плен.
Как только часы показали шесть часов пополудни, начался штурм «золотого квартала». Невероятно волнительный момент даже для того, кто его описывает, однако, не представлял сложности для мятежников в плане победы над надзирателями и охранниками в бою. Гораздо сложнее было смириться с той мыслью, что совсем скоро им предстоит встретиться лицом к лицу со своим бывшим Хозяином. И чем больше сокращалось расстояние между ними и шатром Сеньера, тем сильнее становилась их неуверенность и нарастал страх. Из-за этого продвижение замедлилось и превратилось в прятки. Штурмовики и надзиратели попрятались за шатрами и баррикадами, изредка обстреливая друг друга. Это крайне раздражало Омара, которому не терпелось поскорее добраться до Сеньера, которого он называл «Иблисом в человечьем обличье». Но деваться было некуда – в одиночку не сунешься в его логово. Так продолжалось до тех пор, пока не стемнело окончательно. Кое-где зажгли фонари, многие люди ходили со своими собственными. Где-то замечены были и факелы, как в старые добрые средневековые времена. Вдалеке послышался звон колоколов Шартрского собора, извещавший о приближении пасхальной ночи и соответствующего богослужения.
«Золотой квартал» был взят ближе к полуночи. Сама полночь еще не наступила, но время стремительно двигалось к ней. Под контролем мятежников оказался практически весь цирк. Шатер Сеньера, или, как его любили раньше называть, «особняк Хозяина» оставался последним оплотом некогда всесильного тирана. У него не осталось никого. Его покинули Лорды, охранники, врачи, повара и даже лакеи. Только девять надзирателей стояли по периметру и готовы были сложить головы за него. Но Сеньер не чувствовал в них защиты и даже их присутствия. Он остался один в своем шатре. Один в своем государстве. Один в своем мире. Сидя в кресле, пребывая в полусознательном состоянии, но при этом прекрасно понимая, что происходит вокруг, он получил возможность в относительной тишине и одиночестве перебрать свои мысли. «Моррейн, – думал он, – перехитрил всех. Одурачил даже меня, сорванец! Я ведь ему доверял… Он превзошел все мои ожидания, настолько ловко манипулировал безмозглой толпой! Если бы только я знал, что все так обернется – придушил бы его еще зимой. Но теперь…а теперь он будет править, он так отчаянно стремился занять мое место – и он займет его. Только не принесет это счастья сотрудникам. Были моими рабами – станут его. Вот и вся революция…»