От мыслей об Алжире и Жёве Омара отвлек непривычно долгий и звонкий смех. Это был детский смех. Впервые за долгое время дети-циркачи получили возможность открыто смеяться. Чистый добрый смех ребят заражал всех вокруг, не оставляя иного выбора, кроме как смеяться вместе с ними. Рядом бродили клоуны, веселившие народ. Атмосфера искренней радости воцарилась вокруг, что несказанно радовало и самого Омара. Он был счастлив, что добился, чего хотел – позволил людям не бояться выражать свои чувства при всех. Он не был самовлюбленным нарциссом и справедливо возлагал большую часть заслуг в освобождении циркачей от психологического рабства на них самих, поскольку ни работа Омара, ни речи Моррейна ничего не возымели бы, если бы не пробуждение массового и одновременно индивидуального сознания у сотрудников цирка. Но Омару было приятно ощущать себя хоть немного ответственным за восстановление нормальной (во всех смыслах) жизни в цирке, когда не крики звучат повсеместно и льются слезы, а радостный смех и улыбки господствуют в нем. Среди всей толпы, в которую случайно попал Омар, ему на глаза попались Юби, что-то рассказывавший маленьким детям, и Жан Лорнау, стоявший рядом и разного рода действиями сопровождавший рассказ друга.
Когда Омар подошел к шатру Альфонса, из него выходил Венцель, с опущенной головой, невероятно расстроенный и угрюмый. Вокруг Омара как-будто снова образовалась серая мгла, окутавшая землю и отравившая зеленую траву. Все словно опять потемнело, смех сменился плачем, а сизые тучи заслонили голубой небосклон вместе с Солнцем. Омар хотел что-то спросить, но Венцель лишь отрицательно покачал головой, не желая сейчас говорить, и медленно ушел, оставив бен Али одного перед шатром.
Сделав глубокий вдох и выдох, Омар вошел внутрь шатра. В шатре пахло табачным дымом, Альфонс в привычной манере сидел в кресле в уголке и курил свои любимые сигары. Омар поздоровался и прошел дальше. Альфонс посмотрел на Омара и, не сказав ни слова, продолжил дыметь. Омар прошел к нему и занял кресло напротив. Помолчав с минуту, Омар сказал:
– Мы наконец-то выбрались из всего этого кошмара.
В ответ было лишь молчание. Посмотрев на большую пепельницу, стоявшую на деревянном столике, который располагался между кресел, бен Али обратил внимание, что в ней лежало по меньшей мере с десяток окурков. Уставившись на Альфонса, не выпускавшего изо рта сигары, Омар снова заговорил:
– Альфонс! Позволь сказать: мне невероятно жаль, что ты потерял племянников! Блез и Карл должны были жить дальше, но не наша вина в их гибели. Я понимаю, что ты сейчас скорбишь, но время излечит душу. Помни, у тебя есть сын, есть еще трое племянников и одна племянница. Борьба закончилась, как я тебе и обещал, нашей победой над Сеньером. Теперь обитатели цирка, и ты в их числе, смогут вздохнуть спокойно!
Альфонс направил на Омара суровый холодный взгляд, после чего положил сигару в пепельницу и, выержав небольшую паузу, произнес:
– Омар, я никого, кроме Блеза и Карла, в их гибели не виню, поверь мне. Но до того я потерял сына, в смерти которого явно не могу его винить. Это не от конкретных людей зависит, Омар. Ты говоришь, все закончилось, а я в это не верю больше. Одни трупы вокруг, люди гибнут, словно коровы во время убоя. Крови столько, что запах ее мне мерещится даже во сне! Человеческая жизнь потеряла всякое значение, обесценилась в край; неужели после череды революций в мире так и не научились ее уважать? Или наоборот, революций свершилось так много, что общество начало деградировать? Где мы живем, Омар? В цирке посреди Европы или в джунглях, что описывал Гумбольдт? А ведь там даже понятий таких не имеют, как «права человека» или «жизнь». Они режут друг друга каждый день и каждую ночь, потому что больше им делать нечего… Видимо, в человеке самой природой заложена патологическая потребность все истреблять, и, в первую очередь, истреблять свой собственный вид. Мне тяжело это осознавать, Омар… Я хочу отдохнуть, хочу домой наконец-то вернуться…
Закончив говорить, Альфонс снова взял в рот сигару и задымел. Омар не решался заговорить, не представляя возможной реакции Альфонса. Заметив волнение Омара, Лорнау-младший решил его успокоить:
– Не бойся говорить, Омар, я же не Сеньер. Ты можешь сказать мне все, что хочешь.
– Единственное, что я хочу тебе сказать, – начал Омар, – так это выразить словами огромную благодарность.
– За что же? – удивился Альфонс.
– За твою честность, – сказал Омар. – Ты всегда говоришь правду по темам, на которые многие боятся заводить разговор. Мне кажется, именно поэтому тебя не трогал Сеньер после смерти Густава. Высочайший авторитет среди циркачей сделал тебя неприкасаемым даже для надзирателей. И твой пессимизм можно понять. Я тоже когда-то был погружен во тьму, но когда оказался здесь – расцвел, словно ирис. Тебе необходимо покинуть цирк вместе с семьей, и тогда ты тоже расцветешь.