— Никто не должен сгорать заживо, — прошептала я как заговор, как молитву…
И я совсем не это имела в виду. Но Сэл сделал то единственное, что мог. Я услышала, как он взводит тетиву за моей спиной, как болт вошел в паз… Этот арбалет слишком мал, дальность стрельбы и ударная мощь невелика… Но расстояние небольшое и…
— Уходим, — чужой, незнакомый голос.
…я знаю, что он не промахнулся. И крик привязанного к столбу мага сменился возмущенным воем кровожадной толпы. Они поняли.
Прощайте, наставник… и простите. За все…
— Уходим! — хлесткий удар ожег щеку и активировал ловушку.
Уже в своей гостиной я дала волю слезам и расплакалась, обняв за шею Сэла, все еще сжимающего в руке арбалет.
Лайс не задавал вопросов, все было понятно и так. Ведь мы вернулись одни. Мы никого не спасли, никого не вернули. Хотя…
Я достала из кармана грязный лоскут и потянула за поводок… Лафия испуганно завизжала, когда невдалеке от нее на ковер упал распухший, посиневший труп. Одного я все-таки забрала.
Нужно было… нужно было написать письмо. На негнущихся ногах я прошла в свою комнату. Обмакнула перо в чернильницу. Сэл за дверью рассказывал о нашем путешествии Эн-Ферро. Коротко, без эмоций, тем же чужим бесцветным голосом.
— Ты правильно сделал, — сказала майла. — Никто не должен гореть заживо. Чародейка знает, она горела…
По бумаге расплылась клякса. И ни одного слова.
— Галчонок, я могу чем-то помочь?
— Да. Нужно написать герцогу. Сообщить, что мы доставили тело его сына.
— Хорошо, я напишу.
— И… нужно убрать ковер. Я не хочу, чтобы они видели Велта таким…
Тиз'зар лежал в ящичке у постели. Пришло время применить уроки Ворона на практике. Если малышке Лианарре разрешат проститься с отцом, она не испугается его лица…
Первый и последний раз Ромар ходил в расположенный в двух днях пути городок около месяца назад. Купил теплую одежду, котелок, крупу для похлебки. Еще гвоздей на вес — заколотил выбитые окна, утеплив единственную более-менее целую комнату в обжитом домишке. Теперь снова возникла нужда пойти — соль закончилась. Хотя только лишь ради соли не пошел бы, и раньше доводилось есть пресное мясо, а случалось, что и сырое, главное ведь, что дичь в округе не переводилась, и вода была. Просто по хлебу соскучился, по теплому, мягкому. Пива кружку тоже неплохо было бы. А еще — голоса послушать, на лица посмотреть. На живых…
Срок уже подходил к концу. Укрытый еловыми ветками, присыпанный первым снегом кокон вырос и все так же чуть заметно раздувался и пульсировал, показывая, что внутри него скрыта жизнь. А вот что это за жизнь? Всякое могло случиться, и Ромар внутренне готовился к любому исходу. Хоть и хотелось, конечно, чтобы получилось так, как в добрых сказках бывает. «Старею, наверное», — сам себе говорил орк, когда на ум опять приходили эти сказки. А может, он просто устал: от жизни с ее несправедливостью, от смертей и от войн.
— Будет война, — говорил подвыпивший угольщик, присевший за соседний стол в харчевне, куда Убийца зашел, покончив с покупками. — Перепись уже начали. Неспроста ж? А там, глядишь, и налоги подымут. Завсегда к войне деньгу копят.
— Завсегда! — передразнил рассказчика какой-то старик. — Шибко знающий ты, как послушать. Будто много войн на твоем веку случилось. Хлеб к войне дорожает — вот это завсегда. Кордоны укрепляют, патрули да разъезды всюду. Дружину народную при каждом городе да поселке собирают. Баб с ребятней лесные за стены свозят… Видал, чтобы суетиться начали? Нет? Так и не чеши языком. Слышал звон, называется. В Империи война будет — вот что знающие люди говорят. Старый Император помер, а наследнички теперь станут власть делить. В аккурат, как сынки кузнеца нашего: весь город тогда из-за их дележки на ушах стоял.
— Помню, да. Громкое было дело. А чем тогда кончилось?
— Чем-чем, спалили кузню-то, дурни великовозрастные. Чтоб, значит, никому не досталась…
Война — это плохо. Но к тому все и шло. Те же Темные волны вспомнить — еще летом маг рассказывал, что недоброе это предзнаменование. А вот, что хлеб пока не дорожает, и рекрутский набор не объявили — хорошо. Значит, если и начнется что, так не завтра. Будет время.
— …а он все лепит и лепит, — долетел до Ромара обрывок другого разговора. — И руки уже не те, и глаза не видят. Только, говорит, если я это дело брошу, не я уже буду.
— Что значит, не я?
— А то и значит. У каждого человека свое дело имеется, по которому его узнают. Так и он — всю жизнь в глине. Прям… как ты вот с бутылкой. Тебя ж, поди, и дети родные не узнают, ежели трезвый домой придешь…
Странные существа — люди. И треплются вроде почем зря, а нет-нет, и скажут что-то разумное. Скажут и сами не поймут, сколько в их словах смысла.
Где бумагу купить, сразу подсказали. Взял стопку серых листов и стержни грифельные в коробочке. А с лютней незадача вышла.
